– Жалко, – Левченко вздохнул и спрятал бумажку в карман, – говорят, что моя милиция меня бережет, а она вон как бережет…
– Потому мы и решили гуртом подниматься. Думаю, к нам кое-кто еще присоединится. Если понадобится – и милиции накостыляем. Так что не горюй, дружок. Узнаем, кто эта твоя таинственная «Кли…». Обязательно узнаем. Оружие у тебя есть? – спросил он резко, будто выстрелил.
Левченко опасливо дернул головой, вбирая ее в плечи, скосил напрягшиеся глаза на телефонный аппарат.
Егоров заметил движение.
– Думаешь, подслушивают? Да кому мы с тобой нужны? Я – не Мюллер, ты – не Штирлиц. А оружие нам понадобится обязательно. Они же вооружены?
– Вооружены.
– Вот. Значит, и у нас должны быть не только рогатки.
– Один ствол есть, – смущенно пробормотал Левченко. Это была его великая тайна, которую он не хотел открывать даже своему напарнику, но сейчас наступил тот момент, когда скрывать нельзя. – Купил по случаю. Чтобы веселее жилось.
– Длинный ствол или короткий?
Левченко не сразу понял, что Егоров имеет в виду, замялся, глянул вопросительно – уж не об обрезе ли спрашивает напарник, – и тут до него дошло, что «длинный ствол» – это автомат или карабин, а короткий – пистолет. Улыбнулся виновато:
– Короткий.
– Тоже дело, – одобрил Егоров, – нам и короткие стволы сгодятся. Но пару длинных нужно иметь обязательно. – Он озабоченно потер один висок, потом другой. – Ладно, этим я займусь.
Скоро Егоров ушел. Левченко ощутил пустоту. Это ощущение вызвала у него прохладная тишь дома, в которой не было ни одной живой души. Кроме Чики.
Нина Алексеевна стала часто уходить по вечерам. Левченко думал, что она занята чем-то в школе – то ли ведет занятия с отстающими, то ли встречается с бывшими учениками, а оказалось, нет: Нина Алексеевна начала посещать разные партийные собрания.
– Мам, зачем это тебе надо? – спросил у нее Левченко.
– Ну как же, сынок! Разве тебе нравится, сынок, как мы живем?
– Нет.
– А беспросветная нищета наша? Конца-краю ей не видно. Я раньше поддерживала демократов, даже на митинги в их поддержку ходила, а сейчас вот они, демократы эти…
– Что они?
– Да посмотри, что они со всеми нами сделали? Телевизор включить невозможно – народ голодает, учителя бастуют, врачи тоже бастуют, шахтеры перекрывают железную дорогу, жены летчиков – взлетные полосы… Женщины плачут, дети плачут…
– Держалась бы ты, мама, от всего этого подальше, – посоветовал Левченко.
– Не могу. Кто-то же должен подавать голос в защиту этих людей.
– Но не ты же, мам! Для этого Государственная дума есть…
– Мать заминку сына мигом уловила.
– Ну вот, видишь, защитников – раз, два и обчелся. Даже меньше того – на счете «раз» ты уже остановился.
Как-то она разоткровенничалась с сыном:
– Знаешь, я – человек мирный, оружие в руки никогда не брала. Но если сейчас неожиданно крикнут: «Круши гадов!» – я возьмусь за винтовку.
– И сможешь стрелять? – с любопытством спросил он.
– Смогу.
Вот такой у него сделалась мать. И превращение это произошло в последние месяцы. Сын наблюдал за метаморфозами с грустью: винтовка ведь – не женское дело.
– Ага-а! – раздался торжествующий крик из соседней комнаты.
Левченко улыбнулся: Чика! Позвал:
– Чика! Иди сюда!
Судя по всему, попугай находился не в клетке. Видимо, Нина Алексеевна выпустила его полетать по дому.
– Иди-ка сюда, маленький гаденыш! – ласково позвал Чику Левченко, чувствуя в груди странную размягченность, будто он общался с ребенком.
Чика, словно бы поняв то, что ему говорил Левченко, через несколько секунд появился в комнате. Сел на ручку платяного шкафа, изогнулся, как гимнаст в цирке, и проговорил громко, нагло, торжествующе:
– Ага-а!
Вид у Чики был такой, будто он поймал хозяина на чем-то нехорошем. Левченко протянул руку, призывая попугая к себе. Тот, все поняв, пренебрежительно отвернул голову в сторону.
– Ну ты и паршивец! – восхитился Левченко, опять протянул руку. – Иди сюда!
Попугай протестующе мотнул головой, зорко глянул на Левченко и отвернулся. Вот ведь существо! Но сообразительное. Смесь воробья с отверткой.
– Ну, погоди, – предупредил его Левченко, – сейчас я сяду есть кашу с салом… Все съем, тебе ни одной шкварки не достанется.
– Быть того не может! – незамедлительно воскликнул попугай.
– Ага, занервничал! – Левченко ехидно рассмеялся.
– Ага! – подтвердил попугай.
– Иди сюда, стервец! – Левченко в очередной раз протянул руку, и попугай опять отрицательно мотнул головой. В черных живых глазках его заплескались далекие крохотные огоньки. Левченко показалось, что попугай насмехается над ним, и он махнул рукой на строптивую птицу. – Ну, как хочешь, – сказал он, – я пошел есть кашу с салом, бутерброды с красной икрой, филе индейки с грибами, пирожки с повидлом, мороженое с изюмом и семгу с маслом. Все съем сам, тебе ничего не оставлю.
В ответ попугай лишь сглотнул слюну, склонил набок свою крохотную желтую головенку, открыл клюв, собираясь подразнить хозяина, но промолчал.
– Так-то лучше, – одобрил Левченко и переместился на кухню.
