– С тебя, Синичка, и начнем дежурство, – сказал Стефанович. – Следи, чтобы никто не приладился к нам сзади или спереди…
Коля ловко перехватил автомат – не забыл еще, как с ним обращаются, остались армейские навыки, приложил руку к шапке. Поинтересовался только – без всякой досады на то, что не удастся посидеть в тесной и веселой мужской компании у костра:
– Но перекусить-то мне удастся?
– Не удастся, Коля, – Стефанович вздохнул, – нальем тебе чаю в термос на дорогу, и сюда, в кабину дадим кружку с чаем да пару котлет. Кусок кулебяки с рыбой дадим. Ты ведь любишь кулебяку?
– Люблю кобеляку, – Коля засмеялся, – очень.
– Остальное будешь доедать и допивать на ходу. Мы торопимся.
– Понял, – вновь покорно шмыгнул носом Коля Синичкин, а когда Стефанович отошел, высунулся из кабины и прокричал:
– А что, если на нас нападать будут?
– Стреляй! И особо не раздумывай.
– Понял! – Синичкин опять громко, не в силах справиться с простудной влагой, взбухшей в ноздрях, шмыгнул носом…
Через двадцать минут колонна двинулась дальше. Лишь снежная пыль столбом взвихрилась за машинами, да долго скакали вслед по асфальту разные предметы: пустые полиэтиленовые бутылки, пакеты из-под сока, кульки и опорожненные консервные банки, распугивая птиц, кормящихся у дороги, и совершая кривые спортивные прыжки в сторону, словно бы стремясь дотянуться до кого-то, спрятавшегося в кювете, и поразить его.
Рогожкин сидел в кабине, зыркал глазами по сторонам, обращая внимание на все, что возникало на пути, смотрел в зеркало правого борта. Ему было важно знать, что делается по бокам, вдоль бортов, и сзади, затем упирался глазами в заиндевелый, украшенный снеговыми застругами зад фуры, шедшей впереди, и снова переводил взгляд в правое окно кабины.
Иногда Рогожкин зачарованно улыбался, в глазах его появлялась нежность – он думал о Насте.
На одной только поездке в Германию Левченко заработал столько, сколько в карман его не попадало даже после двух месяцев беспрерывной, очень напряженной работы на фуре. Другой на месте Левченко только бы радовался этому, и Левченко радовался, но лишь первые два дня после приезда, а потом сник, лицо его приобрело отсутствующее выражение, свет в глазах угас.
– Ты чего? – встревожился Егоров, получив в подарок хороший кожаный портмоне со множеством отделений, куда можно упрятать полно разных шоферских бумаг, и латунный, ярко поблескивающий карабинчик для ключей – вещь, просто необходимую всякому водителю. – Чего такой тусклый, без жизни на лице? А?
– Да так… – Левченко склонил голову на плечо.
– Не понравилось тебе что-то? Автомобильный бизнес не понравился?
– Да та-ак, – вновь смято, едва различимо протянул Левченко, продолжая подрубленно, будто качан капусты, подсеченный под корешок, держать голову на одном плече.
– Все понятно, – догадался проницательный Егоров, сурово шевельнул бровями, – скучаешь по дальнобою…
– Скучаю, – подумав, признался Левченко.
– Потерпи малость, – назидательно и грозно, будто имел дело с несмышленым школяром, произнес Егоров. – Потерпи, выжди и труп твоего врага пронесут мимо тебя…
Левченко удивленно приподнял брови.
– Вообще-то, Вован, пора собираться в другую сторону. В Москву.
Левченко послушно наклонил голову.
– Когда?
– Скоро. Может быть, через неделю, может, чуть раньше, а может, чуть позже – недели через полторы. Решим, в общем. Пора, Вован, открывать сезон охоты. Не дадим щипать нас, как приготовленных для шулюма уток… – Егоров помолчал немного. По тому, как напряглось его лицо, стало понятно: чего-то он недосказывает.
– Что-нибудь случилось?
– У меня тут приятель один старый обнаружился, непростой человек, как про таких говорят. – Егоров закашлялся, выбил из груди мокротную тяжесть, мешавшую говорить. – Он-то мне, собственно, и помог навести в милиции справки… Под колпак тебя, Вован, взяли в Москве.
– Это я чувствую…
– Кто-то из милицейских чинов. В самом аж министерстве эта сука работает – аж там… Кто конкретно – он пока не знает, но узнает обязательно.
– Это та профура, которой Моршков звонил. Она, наверное, и пасет меня, больше некому. – Левченко залез пальцами в карман куртки, достал бумажку. – Вот. Подполковник Моршков называл ее Ольгой Николаевной. Фамилия – Кли… Климова, Клименко, Клиросова, Клипова, Климактерическая, Клибобоева или что-то в этом духе. Моршков называл ее товарищем подполковником…
– Ну, товарищей подполковников в Москве знаешь сколько? Как собак нерезанных. Воз и маленькая тележка.
– Но подполковников-баб, да еще с известным именем и отчеством – раз, два и обчелся.
– Тоже верно, – Егоров крякнул, помял пальцами живот – место, где у него продолжал ныть шрам, оставшийся после аппендицита, – но если бы это было министерство куриных прививок или госкомитет водопроводных заглушек – тогда проблем не было бы, а Министерство внутренних дел – это Министерство внутренних дел, организация, куда не так-то просто добраться. Теремок за семью печатями. Я уже загнал сведения об этой бабе своему корешку – ответа пока нет.
