Там поставил на газ большую кастрюлю с остатками борща. Подумал: если бы мать была дома, обязательно бы выругала сына – борща-то в кастрюле всего-ничего, на дне только, нужно было перелить его из этой цистерны в посудину поменьше, но сил, чтобы сделать все так, как надо, не было. В конце концов, борщ подогреется и в «цистерне».
Он налил тарелку, поставил перед собой на стол и едва взялся за ложку, как Чика, что-то невразумительно бормотавший себе под нос, приподнял голову и перелетел на стол. Поцокал по нему коготками.
– А-а, маленький паршивец, явился-таки! – поприветствовал Чику Левченко.
– Ага, – подтвердил Чика, приподнявшись на лапах, перепрыгнул на край тарелки, глянул на хозяина, потом переместил взор в подогретый, слабо попыхивающий кудрявым парком малиновый борщ.
– Когда же ты научишься говорить: «Прошу пожаловать к столу»? – коротко рассмеявшись и ощутив внутри некую теплую грусть, спросил Левченко.
Попугай внимательно посмотрел на хозяина и задумчиво, что-то про себя посоображав, склонил голову набок. Левченко поманил его пальцем, но жест остался без ответа, тогда он подставил ковшиком ладонь: садись, мол, сюда, здесь площадочка побольше, иначе свалишься в суп, но Чика и на это не отозвался, а проворно, несколько раз цокнув коготками по краю тарелки, переместился от хозяина в сторону.
– М-да… Так ты, друг ситный, никогда не научишься быть вежливым и никогда не научишься говорить: «Прошу пожаловать к столу!»
Попугай вновь, не боясь соскользнуть в борщ, звонко цокая о фаянс коготками, переместился по краю тарелки и неожиданно чисто и четко, будто читал книгу, произнес:
– Так ты, друг ситный, никогда не научишься быть вежливым и никогда не научишься говорить: «Прошу пожаловать к столу!»
Фраза была длинной, сложной, ее и человек-то не сразу запомнит, не то что попугай. Чика, словно понимая, что совершил нечто героическое, достойное похвалы, смешно надул щеки и кокетливо наклонил голову вначале в одну сторону, потом в другую, переступил по краю тарелки, потянулся к борщу, хлебнул свекольного бульона, задрал голову вверх и по-воробьиному задергал горлом, грудкой, защелкал клювом, проглатывая наваристую красную жижку. Подцепил снова немного варева, проглотил, ухватил клювом какую-то продолговатую лапшинку – то ли полоску свеклы, то ли кусочек капусты, вновь задрал голову и задрожал всем телом, справляясь с едой.
У Чики был человеческий вкус, ему нравилась еда людей, горячие блюда.
– Ну, Чика! – только и нашел, что сказать Левченко. – Ну, Чика!
– Так ты, друг ситный, никогда не научишься быть вежливым и никогда не научишься говорить: «Прошу пожаловать к столу!» – отчеканил в ответ Чика важным чистым голосом, вызвав у хозяина еще большее изумление, чем раньше. Левченко в ответ лишь дернул по-птичьи головой, подцепил ложкой немного борща и отправил себе в рот.
Чика тоже наклонился, зачерпнул клювом немного бульона. Раньше он никогда не ел с хозяином из одной тарелки, это происходило впервые.
Отсутствие практики и подвело попугая – в следующий миг Чика не удержал равновесия, пошатнулся, будто пьяный, взмахнул крылышками, но спасти себя не смог, и съехал прямо в тарелку, закричал, заблажил отчаянно, произнося разом все известные ему слова:
– Ага, какой у нас Чика хороший, звонкоголосый, импортный, быть того не может, так ты, друг ситный, никогда не научишься быть вежливым и никогда не научишься говорить: «Прошу пожаловать к столу!», ага, быть того не может…
Небольшое ладное тельце его из желтого превратилось в свекольно-розовое, с густыми бордовыми разводами. Ошалевший от того, что с ним произошло, Чика стал походить на неведомую, не занесенную ни в один каталог птицу. Левченко проворно выхватил попугая из борща и бегом устремился в ванную, пустил теплую воду, вымыл руки, потом намылил Чику. Попугай против такой малоприятной операции возражал, он затрепыхался, защелкал железным своим клювом, хоть и маленьким, но способным ущипнуть больно, вцепился хозяину в пальцы.
– Терпи, терпи, дядя, – пробормотал Левченко, не замечая боли, – он перепугался не меньше попугая.
Вымытого, ставшего вновь желтым Чику важно было не застудить. Левченко аккуратно вытер его одним полотенцем, потом другим, сунул себе под свитер.
– Сиди тут, негодяй! – приказал он попугаю, – пока коклюш не схватил.
Чика покорно замер у хозяина за пазухой. В доме было прохладно: экономные немцы поставили в коттеджи такие котлы, которые и топлива много не ели, но и тепла особого не давали, поэтому побегать по коттеджу в трусиках да в маечке Левченко не мог.
Минут через двадцать попугай обсох, и Левченко выпустил его.
Чика, взъерошенный, хмурый, уселся на столе напротив хозяина и стал обихаживать себя – растрепанный наряд ему не нравился.
