Здесь же, за кустами, на расчищенной площадке стоял джип, которого увлекшийся слежкой за Каукаловым Сандыбаев не заметил. Мощного, мускулистого, привыкшего драться Сандыбаева будто парализовало, он даже не думал о сопротивлении, потому и позволил покорно засунуть себя в машину.
В особняке узнали все: и про то, как Сандыбаев вышел на Каукалова, и почему начал ему мстить, и про то, как в поле его зрения попал Санька Арнаутов и что он с ним сделал…
– М-да, – задумчиво потер рукой подбородок Шахбазов, поймал себя на мысли, что человек в жизни своей производит массу ненужных жестов: когда ему чего-то не хватает – решимости ли, мозгов ли, способности сделать правильный ход, – он обязательно начинает судорожно шарить руками по воздуху, искать подпорку… Он может сделать что-нибудь незначительное – например, ущипнуть себя за ухо или уцепить за нос, – и это будет подпоркой. Так и он сейчас – стал трепать пальцами собственный подбородок. Отдернул руку от подбородка, поработал пальцами в воздухе, сжимая и разжимая их, скосил глаза на Сандыбаева. – М-да!
Пленник, потный, с бледным лицом, сидел на стуле, опустив между коленями тяжелые красные руки. В уголках рта, там, где на губы наползали две глубокие мясистые складки, проступила соль. Это была соль страха. Шахбазов знал, что это такое. Лицо человека всегда становится неряшливым, когда он трусит.
В душе у Шахбазова шевельнулось сочувствие к этому человеку – в нынешнем беспределе, когда Россия испуганно поджала хвост и уступила криминалу, этот человек не засунул голову себе под микитки, он решил отомстить тому, кто его обидел, и только этим одним вызывал уважение.
Но отпускать его было нельзя. Шахбазов не собирался менять свои правила. Он выразительно глянул на Рога, молчаливо стоявшего в углу комнаты, и сделал жест, незнающему человеку совершенно ничего не говорящий, – приложил палец ко рту. Рогу же он говорил многое. Это означало: человек, который находится у них, никогда в жизни уже не должен открыть рот.
Рог понимающе кивнул в ответ, подошел к Сандыбаеву сзади, положил руку на плечо.
– Поднимайся, брат, – произнес он ласковым голосом, и голос этот обманул спортсмена. Тот вскинулся было обеспокоенно, но беспокойство его быстро прошло, тем более что Рог добавил прежним обезоруживающим тоном: – Пойдем… Отвезу тебя домой.
Сандыбаев был убит в машине ровно через семь минут после того, как покинул особняк Шахбазова, – убит способом, который уже испытал на себе: ему на шею накинули тонкую стальную удавку.
На сей раз уйти от удавки Сандыбаеву не удалось: стальная петля беззвучно вошла в недавно заживший шов, перехлестнула спортсмену горло. Через пятнадцать секунд голова Сандыбаева отделилась от туловища – тот, кому было приказано покончить с ним, дело свое знал хорошо.
На Сандыбаева прямо в машине набросили полиэтиленовый мешок, чтобы мертвец не пачкал машину кровью, плотно завязали и оставили лежать в салоне джипа. Через пятнадцать минут мешок выволокли в безлюдном месте, за гаражами неподалеку от Кунцевского лесного массива, и сунули в металлический бак с мусором.
Так закончилась жизнь и карьера человека, который подавал надежды, мечтал стать великим спортсменом, но желания свои не осуществил.
Что же касается способа убийства, который осудили «воры в законе», – удавки, то Шахбазов этот осуждающий пункт решил не признавать. Несмотря на все почтение к воровской памятке, способ был надежный, верный и бесшумный… Как пользовались им люди Шахбазова, так и будут пользоваться.
В тот же день Шахбазов приехал к старику Арнаутову, долго звонил в дверь, но дед так и не открыл ему, хотя точно находился дома. Шахбазов вздохнул, достал из кармана небольшое приспособление, произвел несколько нехитрых манипуляций, потом нажал на крохотную кнопку, венчавшую шляпку гвоздя, повернул приспособление влево и дверь открылась.
Старик Арнаутов лежал на тахте вверх лицом и шумно дышал. Из открытых глаз беспрерывно, превращаясь в мелкие бесконечные ручейки, лились слезы. Он ничего не видел и никого не слышал. Шахбазов склонился над ним.
– Дед!
Арнаутов не среагировал на зов – не шевельнулся, не повел взглядом, не моргнул, и Шахбазов понял: у деда – инсульт. Он оглядел комнату, где лежал Арнаутов, ничего интересного для себя не обнаружил, перебрался в соседнюю. Из ящика стола выгреб толстую пачку бумаг, свернул их в рулон, сверху натянул на рулон резинку. Это были деловые бумаги, касались они в основном того участка, который старик Арнаутов вел в структуре, и еще – самого старика Арнаутова.
Через двадцать минут Шахбазов покинул квартиру. На старика он даже не оглянулся – деду сейчас не мог уже помочь никто, и оставалась ему лишь одна дорога – на Новокунцевское или Митинское кладбище. О том, чтобы оказать Арнаутову помощь или вызвать врача, Шахбазов даже не подумал – это было не в правилах организации. Точно так же поступят и с самим Шахбазовым, если он, подобно деду Арнаутову, завалится на тахту и в больном беспамятстве распахнет слюнявый рот.
