Он выматерился. Вслед за злостью пришла некая опустошающая слабость. Каукалов не знал, что с ним происходит. Организм его чувствует что-то нехорошее… Организм чувствует, а сам Каукалов ничего не чувствует, задубело что-то в нем, покрылось коростой, одеревенело, стало чужим…
Может, это как-то связано с Санькиной смертью? Нет, по этой части у Каукалова внутри никакого озноба не будет – армия научила его спокойно относиться к чужой крови и к чужой смерти, – тут было что-то другое… Но что?
В ангаре Каукалова встретил новый приемщик – плечи по полкилометра, между ними – маленькая, почти без шеи, голова.
– Теперь со мной дело будешь иметь, – сказал он.
– А дед чего? Йок?
– Не знаю. Йок или не йок – это его забота. Будешь дело иметь со мной, и все.
В душе у Каукалова шевельнулось что-то жалостливое, тревожное, но в следующий миг угасло: надо о себе думать, а не о старике Арнаутове. И все равно он не мог вот так, на полуслове оборвать разговор, поэтому проговорил больше для себя, чем для этого бугая:
– Наверное, Саньку своего хоронит…
Бугай слушать его не стал, перебил грубым напористым голосом:
– Чего привез?
От вопроса Каукалов невольно сжался: как бы сейчас не получить пару подзатыльников, на которые он не сможет ответить. Оглянулся на фуру – рядом с ней уже столпилась кучка грузчиков, поймал себя на мысли, что ему сейчас не хватает Аронова – никогда раньше такого ощущения не было, а сейчас возникло. Но Илюшка что-то застрял, отстал на «канарейке» – не научился еще сноровисто водить машину.
– Чего молчишь? – спросил бугай. – Язык проглотил?
– Нет, не проглотил. Привез напитки… Годится? Если не годится, могу отогнать фуру назад, на трассу.
Голос у бугая, когда он услышал о напитках, помягчел, он азартно потер руки, преобразился на глазах и заинтересованно подмигнул Каукалову. Каукалов понял, что сейчас бугай обязательно произнесет фразу: «Напитки – это хорошо!»
Бугай покашлял себе в кулак и сказал:
– Напитки – это хорошо! – Снова покашлял, прочищая горло, и добавил: – Это полезно для здоровья!
Опять потер руки и скорехонько, вприпрыжку, понесся к фуре. Он знал то, чего не знал Каукалов: напитки хоть и не приносили такого ошеломляющего дохода, как телевизионная техника или компьютеры, но все равно прибыль от бутылок была очень высокая, выше, например, чем от столовых наборов и хрусталя.
Аронов подъехал к ангару лишь через пятнадцать минут.
– Чего случилось? – хмуро спросил у него Каукалов.
– Колесо полетело. Вот что я из него выудил, – Аронов достал из кармана кривой, новенький, словно бы только что из-под штампа, гвоздь. – Кто-то вредит нам.
Каукалов выругался матом, затем сощурился жестко, привычно, превращаясь в Каукалова, которого Илюшка боялся, оценивающе глянул в лицо напарнику:
– Тебя с крещеньицем! Ты сегодня разговелся, в бою разговелся, можно сказать.
– А-а, – поняв, о чем говорит напарник, Аронов с деланным безразличием махнул рукой, и Каукалов в очередной раз отметил, что бывший его школьный кореш стал другим человеком.
– Молодец, хорошо из «калаша» по тому бегуну врезал, – похвалил его Каукалов, – только красные сопли в воздух брызнули…
Быстро собрать всех Стефановичу не удалось – ослаб и свалился на целую неделю Леонтий (а без Леонтия это дело никак нельзя было решать), следом наступили поминки на девятый день после смерти. Встретиться смогли только на десятый день.
У Стефановича к этому времени на руках уже имелись кое-какие сведения.
Собрались узким кругом: почерневший и здорово поседевший Леонтий, Настя, Рашпиль и Стефанович. Расселись по табуреткам во флигельке, где жил старший Рогожкин. Оглядев всех поочередно, Стефанович сказал:
– Мало нас, конечно, но больше пока и не надо.
Приподнял занавеску, оглядел в окно заснеженный тихий двор, обеденный стол, увенчанный большой ноздреватой шапкой, голый черемуховый ствол, на теле которого расплылись оставленные каким-то юным обормотом ножевые росчерки – сейчас они уже почти зажили, затянулись прозрачной смолой, – вздохнул и опустил шторку.
Вспомнил, как он пришел однажды к Михаилу и тот, не зная, чем угостить дорогого гостя, бестолково метался по флигельку, предлагая Стефановичу то одно, то другое, то третье, а потом успокоился, сел на место, где сейчас располагался Стефанович, и приподнял шторку. Почти так же, как это только что сделал Стефанович.
Вид жилья, земли, родного дома, двора обычно успокаивает человека. Стефанович опять вздохнул, достал из кармана сигарету.
Все молчали. Стефанович тоже молчал – не знал пока, как подступиться к разговору.
Первым не выдержал, подал голос Рашпиль:
– Леонтий, у тебя чай есть?
– Есть, – неохотно отозвался Леонтий и добавил: – И не только чай.
– Если есть водка – налей водки, – попросил Рашпиль.
Стефанович испытующе глянул на своего подопечного: не так давно, на похоронах, тот явно перетрудился по этой части.
– Не бойся, командир! – поймал его взгляд Рашпиль. – Это я больше для разгону. Слишком уж муторно на душе. Была бы моя воля – вообще в лежку напился бы.
