– Кроме оружия, нам надо решить кучу других вопросов, – продолжил Стефанович. – Когда ехать в Москву? На какой технике? Как действовать в Москве? Надо ли искать милицейскую форму, чтобы переодеться и подойти к бандитам поближе? Или же обойдемся своими родными шмотками? – он выразительно помял рукав собственного свитера. – Вопросы, вопросы, сплошь – одни вопросы.
Стефанович, который привык больше молчать, чем говорить, почувствовал, что очень устал от своей речи, у него даже скулы онемели, а в желваках, в мускулах лица возникла тупая боль, будто он зубами перетирал свинец. Стефанович опустил голову, некоторое время сидел молча, с опущенной головой, прокручивая в себе произнесенное, затем выпрямился и вновь, как и в начале «маевки», приподнял занавеску и покосился в окошко, потом добавил:
– Впрочем, насчет «когда», ясно – очень скоро. Выступим, как только калининградцы будут готовы.
Время спрессовалось. Каукалову казалось, что он потерял счет дням.
Порой он чувствовал опасность, и тогда ему делалось зябко, хотелось поднять воротник куртки и натянуть на голову капюшон: слишком уж секущим был холод, пронизывал насквозь тело, умудрялся проникать в каждую косточку, в сердце, в легкие, и тогда в голову приходили мысли о смерти, они парализовывали Каукалова: смерти он боялся.
Каукалов останавливался, оглядывался по сторонам, стараясь засечь враждебный взгляд, но ничего опасного для себя не находил и успокаивался. Через некоторое время ощущение опасности возникало вновь, и Каукалов представлял себя зверем, которого обкладывают охотники. Тогда он останавливался, спиной прижимался к стенке какого-нибудь дома, – эта привычка выработалась у него еще с поры детства, с уличных драк, когда в любой стычке надо было прежде всего обезопасить себе спину, – и затравленно озирался, пытаясь понять: откуда же все-таки исходит опасность?
Неужели от той девушки в длинном кожаном пальто, сшитом из роскошного черного шевро, с пушистым воротником на плечах? Нежное личико девушки с прямыми шоколадно-каштановыми, аккуратно постриженными волосами было безмятежно; сочные карие глаза удивленно распахнуты. Она удивлялась миру, который видела, солнцу, людям, и это удивление отразилось на ее лице. Она жила в обеспеченной семье, среди «новых русских», не знала, что такое голод и низость человеческая, какой цвет и запах у беды и как тело иногда корежит боль… Нет, от этой девушки опасность исходить никак не могла.
Тогда от кого же она исходит? От того вон расхристанного, с бурым лицом дедка, который с грязным вещевым мешком бредет по проулку, останавливаясь у каждого мусорного бака? Или от трех пареньков цыганской внешности с бегающими глазами? Без объяснений понятно, чем занимаются эти худшие представители рода человеческого. Щипачи. Обычно они окружают какую-нибудь дамочку в богатой шубе, сжимают кольцо вокруг нее поплотнее, стараясь переложить себе в карманы содержимое ее сумочки. Иногда это удается, иногда нет.
А вон особняком держится еще один паренек, лет пятнадцати, с чистым, но порочным лицом, на котором редкими черными завитушками проступила, словно дурная поросль, борода. Вполне возможно, паренек этот – заодно с щипачами, командует ими… Они, что ли, могут прижать Каукалова?
Он усмехнулся, рукой провел по куртке, проверяя, на месте ли пистолет.
Пистолет был на месте. Каукалов нервно покрутил головой, оттянул воротник тонкого шерстяного свитера – ему не хватало воздуха, – засипел простуженно и опять оглянулся.
От кого же исходит ощущение опасности? Много бы отдал он сейчас за самую маленькую наводку, за неприметную зацепочку, – но нет, ни наводок нет, ни зацепок. Нич-чего. Только глухая иссасывающая тоска, которая раздирает душу.
Дома ему сделалось страшно. Страшно от того, что он в квартире один, совершенно один. Каукалов пожалел, что отправил мать на Клязьминское водохранилище – буквально вытурил ее из квартиры… Грубо, бестолково. В нем родилось что-то щемящее – на несколько секунд он почувствовал себя мальчишкой.
Прямо в куртке и в ботинках Каукалов бросился на тахту, подтянул к себе телефон. Еды и выпивки у него было под завязку, званый ужин на пятьдесят человек можно давать… Он набрал номер Майи.
Соединения долго не было, в трубке что-то трещало, сипело, по-совиному гукало, потом раздался далекий тихий гудок – раздался и вскоре угас, словно бы он подпитывался некой батарейкой, а у батарейки этой кончился запас энергии. Каукалов снова набрал номер Майи. И опять послышался далекий тихий писк – два длинных угасающих гудка, – и телефонный эфир угас. Каукалов почувствовал, что у него задергалось лицо – одна его половина, правая.
