– Может, все-таки твоего приятеля обманывают? – раздраженно растирая рукой лицо, – кожу на щеках тревожили мелкие электрические уколы, это было нервное, – спросил Стефанович у Егорова. – Может, их нет в Москве?
– Они в Москве, – твердо ответил Егоров.
– Не могли же они раствориться в воздухе! Не духи все же!
– Их надо искать.
– Где? Как? Вслепую в таком огромном городе?
– На Минском шоссе.
– Минское шоссе – тоже большое.
– Давай поломаем голову, – предложил Егоров; он к месту вспомнил, что голову его одно время почтительно величали генеральской, – вдруг что-нибудь придумаем?
Вместо ответа Стефанович вздохнул и отвел глаза: увидел, что на него смотрит Настя. Ее взгляда – пронзительного, горького – он уже не мог выдерживать. Вытянул перед собой правую руку, которая в Москве начала отекать, и пошевелил пальцами. Заметил небритого, заросшего щетиной по самые скулы Рашпиля и раздраженно сплюнул.
– Ты хотя бы побрился, Фидель Кастро, – бросил он в сердцах. – Зарос, словно абрек. Кинжала на поясе только не хватает. – Он усмехнулся. – Лицо кавказской национальности!
– Старшой, вы же знаете, в рейсах я не бреюсь, – необыкновенно вежливо, на «вы», проговорил Рашпиль.
– Но мы же не в рейсе. У нас совсем другое… Святое.
– Ладно, – подумав, ответил Рашпиль, – побреюсь. Хотя бритвы у меня с собой нет. Специально не беру.
– Че Гевара! – Стефанович фыркнул. – Возьми мою бритву.
Но верная мысль пришла не в «генеральскую» голову Егорова, не в больные от бессонной ночи мозги Стефановича, – пришла Рашпилю во время бритья.
У него все-таки нашлась своя бритва, – хотя он и не врал: действительно, в рейсы не брал «цирульничьи принадлежности»; в машине, в огромном, как чемодан, бардачке у него неожиданно обнаружился желтый «биковский» пакетик с одноразовыми бритвенными станками – пакетик туда специально сунула жена.
Они сняли три комнаты в мрачноватом сером мотеле на Минском шоссе, прямо за Кольцевой дорогой: два трехместных номера для мужчин и один одноместный – для Насти. Рашпиль стоял в тесном туалетном отсеке перед зеркалом, скреб по щекам невесомо легким, каким-то несерьезным пластмассовым станком и, отчаянно фальшивя, напевал песенку из репертуара Пугачевой про красотку Мэри. Потом вдруг оборвал пение и высунул голову в тесный обшарпанный коридорчик с темным затоптанным полом.
– Мужики, а в какие дни недели происходят разбои, а? Не каждый же день они берут на абордаж фуры?
– Верно. В конце недели и в выходные дни не берут – это бесполезно, – отозвался Стефанович. – Берут в основном в начале недели. – Он поморщился от боли, натекшей ему в голову, от усталости и какой-то незнакомой слабости, будто подхватил простуду и теперь заболевал гриппом. – В начале недели… – повторил он и снова поморщился.
Егоров торопливо развернул бумажки, которые успел собрать, пока готовился к поездке в Москву, карандашом поставил галочку в одной из них, потом в другой, в третьей, пометил что-то в четвертой.
– У тебя есть все данные по Минскому шоссе? – перестав морщиться, спросил Стефанович.
– За последние три месяца – все. Вот смотри. Рогожкин погиб… – Егоров умолк, скосил глаза на Леонтия, проверяя, как тот себя поведет, но на похудевшем, с запавшими глазами лице Леонтия ничего не отразилось, и Егоров осторожно продолжил: —…погиб во вторник. Совсем недавно пропали два напарника – молдаванин по кличке Цыган и узбек по кличке Халява. Машину их нашли, а Халяву с Цыганом нет… Это также произошло во вторник. Груз хрусталя и фарфора вез в Москву смоленский водитель-одиночка Кочегаров. Груз Кочегаров не довез – пропал… И тоже во вторник. Интересная петрушка в таком разе у нас, мужики, получается. Похоже, что эти бандиты предпочитают выходить на промысел в счастливый для себя день – во вторник.
– А сегодня у нас что? – Стефанович машинально сдвинул рукав куртки, обнажая запястье, на котором вольно болтался браслет часов, глянул в маленький, обведенный алой линейкой квадратик дней недели. – Сегодня у нас воскресенье.
– Воскресенье, – подтвердил Егоров, – и вообще сегодня большой церковный праздник.
– Какой?
– Не знаю. Но я слышал, как звонили колокола на церкви в Переделкино. Так что не мешало бы сходить помолиться. Перед вторником… Чтобы нам повезло в поиске.
– Бог в таких делах, Михалыч, не помощник.
– Не уверен, что в этом деле Бог возьмет сторону разбойников. Он нашу сторону возьмет, на-шу, – ласково улыбаясь, проговорил Егоров мягким опасным голосом.
Стефанович не стал с ним спорить, лишь крикнул Рашпилю, который под фальшивое мычание добривал себе щеки:
– А ты молодец, парень!
Во вторник Каукалов выехал на трассу в прескверном состоянии. Ночью он часто просыпался от чьих-то странных шаркающих шагов. Ему все время казалось, что к кровати кто-то подходит, стоит, наклонившись над ним в тяжелом раздумье, сопит, чмокает губами, замедленное дыхание грузного невидимки здорово отдает луком. Каукалов открывал глаза, но никого не видел. Он тяжело вздыхал и засыпал вновь.
