Они лежали рядом на тахте, застеленной старым пледом, и курили. Майя забавлялась, пускала в воздух светящиеся кольца самых разных конфигураций: круглые, аккуратные, небольшие, словно пшеничные сушки – лакомство российского пролетариата, овальные, похожие на горчичные бублики, подававшиеся к чаю в купеческих домах, и даже четкие, тщательно слепленные из дыма, восьмерки.
– Ты учишься? Работаешь? – вдруг спросил Каукалов.
– Учусь.
– Где?
– В Академии народного хозяйства. Есть такая, знаешь? В студенческих кругах называется Плешкой.
– Слышал. На каком курсе?
– Ты что, кадровик? Или инспектор из учетного стола?
– Нет, – Каукалова неожиданно смутился, что было непривычно для него. – Просто я думаю: а что, если мы соберемся куда-нибудь на отдых? Недели так на две. Ты сумеешь освободиться от занятий?
– Еще как сумею! – жарко воскликнула Майя, приподнялась на одном локте и пытливо глянула на Каукалова. – Куда поедем, в какие края? – спросила так, будто вопрос этот был уже решен.
– В Хургаду или в Анталью.
– В Анталье хорошо, только там море в эту пору холодное, а так, наверное, все в порядке, – она задумалась, – и тепло там, и кофе прямо на улицах готовят, и хурма на ветках висит. Но то, что купаться в море нельзя, – это плохо.
– А в Хургаде?
– В Хургаде в это время, говорят, еще жарко. Море – как в Пицунде в летний сезон.
Каукалов прикинул: поездка в Хургаду – одна из самых дешевых, он это высмотрел в «ценнике», опубликованном в газете «Московский комсомолец» – две недели отдыха с едой, жильем и теплым морем обойдется в пятьсот долларов. Максимум в шестьсот…
Вспомнил: именно в эту сумму обошлись им проституточки. Каждая. А тут за те же деньги целых две недели в Хургаде с девочками.
– Ну что, летим в Хургаду?
– Летим! – решился Каукалов.
Майя нежно, волнующе рассмеялась и повернулась к Каукалову…
Настя Серегина происходила из простой строгой семьи, в которой выдающихся личностей, в общем-то, не было, поскольку это не так-то просто – воспитать выдающегося человека, но зато было много людей, пользующихся общим уважением: Серегины всегда славились работоспособностью, дружелюбием, чистоплотностью. Всем, кто просил у них помощи, помогали, никому не отказывали. Говорят, полковник Серегин – летчик, Герой Советского Союза, погибший вместе с Гагариным, тоже из их рода, но точных свидетельств на этот счет у Насти не было.
Когда Михаил Рогожкин вместе с колонной фур уехал в Москву, Настей овладело беспокойство. Она пыталась посмеиваться над собой: «Пустое все это, сегодня есть, а завтра пройдет», – но не тут-то было, не проходило. И поняла Настя, что из этого чувства ей не выбраться, да и не хотелось выбираться, вот ведь как.
Рогожкин позвонил ей из Москвы на работу. Она вспыхнула, затрепетала, словно юная восторженная девчонка, залепетала что-то в трубку, слыша Рогожкина, и совершенно не понимала, что он говорит.
К сожалению, долго общаться им не пришлось – каждая минута телефонной связи с Москвой стоила немалых денег…
В трубке уже щелкнуло что-то железное, будто минутная стрелка, набрав скорость, ударилась о металлическую преграду, и Рогожкин отключился, а Настя все держала в руке трубку и счастливо улыбалась.
Вечером Настя сказала своей матери:
– Мам, ты знаешь… похоже, я скоро выйду замуж.
Дарья Александровна охнула и прижала руки к щекам.
– Наконец-то! А то я боялась – ты останешься в девках. Такая видная, такая ладная – и в девках!
– Я и сама, мам, честно говоря, боялась – никто мне не нравился, – Настя засмущалась, щеки у нее порозовели, – а вот сейчас… сейчас… Я чувствую, что буду счастлива, мама.
– Кто он хоть, Настя?
Дарья Александровна работала заведующей аптекой и была знакома с доброй половиной города. Многим помогла разными пилюлями, микстурами, порошками, примочками.
– Из наших же… Водитель. На международных перевозках.
По лицу матери пробежала тень сомнения, она чуть было не сказала: «А не лучше ли поискать мужа среди инженеров, дочка? Не столь денежная, конечно, профессия, но интеллигентная», – но в последний миг все-таки сдержала себя. Лишь улыбнулась грустно, и эта улыбка неожиданно состарила ее, под глазами разом проступила увядшая кожа, щеки покрылись морщинами.
– Дай-то бог, дочка! – сказала Дарья Александровна, притянула Настю к себе.
Рогожкин вернулся из рейса через три дня – усталый, пахнущий бензином, потом, кожей, с гудящими от тяжести руками и покрасневшими глазами. В этом первом рейсе спать доводилось мало, колонна моталась по всей Московской области, собирая груз для Белоруссии. Отдыхали урывками, на коротких стоянках и вообще спешили побыстрее оказаться дома. Малютка Шушкевич на одной из последних стоянок задумчиво произнес:
– Что-то Москва неласковая стала.
