– Ну вот и действуй! – велел напарник. – Заодно проверишь свои новые права, как они. Ты попал в общий список, в число обычных автомобильных школяров, так что никакой подполковник никогда не допетрит, что у тебя права все-таки есть. Вперед, Вован!
Костя сидел дома и по обыкновению что-то ел. И тем не менее он поднял телефонную трубку:
– М-мэ! – Когда Левченко объявил, что несколько месяцев поработает у него напарником, Костя вскричал радостно: – Нет слов, охота сочинять музыку! Готов снять перед тобой шляпу! Вот что значит – знай наших! Через два дня едем в Германию, на ярмарку старых автомобилей. Теперь вместо одной машины пригоним две. И тебе навар будет, и мне.
Егоров был опытным человеком. Сердце имел, несмотря на устрашающую внешность, дырявое от жалости: знал, как поставить напарника на ноги, все рассчитал по-мужицки просто и точно и действовал согласно своему разумению, и вместе с тем он понимал, что и сам мог попасть в подобную передрягу, и страшился ее.
Без особых хитростей он пришел к простому арифметическому выводу: не так уж много банд орудует под Москвой – три, максимум четыре. Одна, как он слышал от шоферской братии, недавно попалась на Рижском шоссе – тоже действовала в милицейской форме. Так ребят этих, как рассказывали Егорову матерые «волки асфальтовых трасс», убрали свои же – расстреляли из автоматов во время перевозки из одной тюрьмы в другую, теперь надобно изловить тех, кто напал на Левченко. Если этого не сделать, покоя не будет. Так Егоров начал свою «охоту на охотников».
Через три дня Левченко отбыл с Костей Розовым в Германию.
Угрюмый крутоплечий человек сидел в Москве, в своей небольшой квартирке, увешанной спортивными грамотами, значками, медалями на длинных цветных лентах, и, набычившись, разглядывал два листка, выданных ему горячим зевом ксерокса: это были копии с милицейских фотороботов, составленных с помощью Левченко.
На одном листке был изображен Каукалов – причем очень похоже, Левченко своим острым взглядом зацепил все самые характерные детали лица, он вообще навсегда запомнил разбойника в милицейской форме; на втором листке был изображен Аронов. И тоже достаточно точно.
Сандыбаев пошевелил пальцами, сжимая и разжимая их, потом стиснул в кулак правую руку. Если бы в пальцах оказался кирпич, из него потекла бы вода, затем стиснул левую руку и зло взметнул кулаки вверх. Заскрипел зубами.
Вид спортсмена был страшен.
Он потряс кулаками в воздухе один раз, другой, третий, будто победитель в некоем трудном соревновании, застонал и вновь угрюмо навис над столом, над двумя изображениями людей, которых он ненавидел.
Спортсмен тоже начал свою собственную охоту на Каукалова и Аронова. Как всякий человек, привыкший одолевать трудности, он был уверен, что цели своей достигнет.
Время в Хургаде летело незаметно, не успели оглянуться, как до отъезда осталось три дня.
– Может, задержимся здесь на пару недель? – Аронов говорил сухо; он теперь вообще старался держаться подальше от своего напарника.
Тот даже не посмотрел в Илюшкину сторону, лишь недовольно приподнял одно веко и опустил его.
– Деньги у нас есть, две недели продержимся запросто, – Аронов сделал вид, что не обратил внимания на реакцию Каукалова, – даже больше продержимся – можем месяц, можем полтора… А? Девушки согласны.
Каукалов молчал. Он чувствовал себя сыто, спокойно, лениво – именно лениво, ему даже не хотелось шевелиться, не то чтобы делать резкие движения, суетиться по поводу переноса сроков отъезда, покупать новые билеты, вести переговоры с «ресепшен» – службой размещения постояльцев в отеле…
Он жил теперь с двумя дамами сразу, с Катей и Майей, иногда даже ложился спать вместе с ними в одной комнате, демонстративно забывая про друга. А Илюшка оставался в гулком неуютном номере один, кривил лицо в горьком изумлении, ругал самого себя, ругал Катьку с Майкой и вместе с ними всех женщин на свете, справедливо полагая, что более блудливых, более продажных существ в мире, чем женщины, нет, ругал напарника и засыпал с мокрыми от обиды глазами.
Каукалов, чувствуя Илюшкину обиду, иногда толкал Катю в бок:
– Сходила бы к своему дружку, а?
– А зачем? – Катя сладко зевала, вытягивалась, словно серна, приготовившаяся к прыжку, снова зевала. – Мне и здесь хорошо.
– Тогда сходи ты, – Каукалов толкал Майю. – Школьный друг ведь. Это же больше, чем родственник.
– Плевать я хотела на всех школьных друзей, вместе взятых, – четко, чуточку обиженно произносила Майя: она никак не могла свыкнуться с тем, что ей пришлось подвинуться в постели. – У меня есть ты, и этого вполне достаточно.
– И мне достаточно, – добавляла, сладко потягиваясь, Катя, – а ты, Майка, не будь жадиной!
Но потом в Кате просыпалось что-то сочувственное, бабье; она беззвучно поднималась и уходила в соседний номер. Возвращалась минут через пятнадцать и вновь сладко и сыто потягивалась.
– Ну, чего? – спрашивала ее Майя.
– Думала, Илюшка почивает безмятежным младенческим сном, а он, оказывается, бодрствует. Ну и пришлось… – Катя зевала, делала несколько негромких хлопков по рту. – Пора баюшки-баю!
