Конечно, Илюшку такая ситуация унижала, раздражала, и Каукалов думал, что тот возмутится, выскажет ему все, что думает, но напарник молчал. Каукалов понял: Илюшка никогда ничего не скажет, он спекся окончательно.
Наверное, так оно и было. А может, и нет. Этого не знал никто.
– А? – продолжал тем временем уговаривать Аронов. – Может, останемся? Хотя бы на недельку?
– Нет, уедем мы отсюда вовремя, – наконец снизошел до ответа Каукалов, – в срок.
– Девочки тоже хотели бы остаться…
– Девочки могут, а мы с тобой нет. – Каукалов, разминая затекшие мышцы, сделал несколько маховых движений руками. – Сегодня поплывем на коралловые острова, – объявил он.
День в Хургаде раскочегаривался в несколько минут – стоило только солнцу малость приподняться над землей, как в воздухе начинало что-то призывно и тонко гудеть, утренняя прохлада мигом улетучивалась. Вскоре солнце заполняло собой все здешнее небо, и от него не было спасения.
Катер на коралловые острова отходил от старого «Шератона» – отеля, расположенного на берегу миниатюрной песчаной бухточки. При «Шератоне» имелся крохотный, почти игрушечный пляжик, плотно заставленный лежаками. Над лежаками жестко пошумливали своими метелками древние пальмы, посаженные, наверное, еще в пору Александра Македонского.
Вода, едва отплыли от берега, окрасилась в яркую небесную голубизну, словно бы кто специально осветил ее из глубины, купоросный цвет резал глаза, вышибал слезы, от солнца невозможно было спрятаться даже под натянутым матерчатым тентом катерка – лучи пробивали плотную материю насквозь.
За штурвалом стоял легконогий, сухотелый, выжаренный до костей араб.
– Май, узнай у этого хорька, долго нам плыть? – попросил Каукалов.
Майя по-английски обратилась к арабу, именуя его уважительно «кэптен», и тот незамедлительно подался к ней своим невесомым телом, готовно улыбнулся: слово «кэптен» растопило его, он начал что-то долго и словоохотливо объяснять красивой загорелой русской девушке. Майя покивала ответно и сказала Каукалову:
– Через час будем на месте.
– За час мы сгорим. От нас одни только головешки останутся.
В пронзительно-бирюзовой, гладкой, как стекло, воде плавали крупные, сочного фиолетового цвета медузы. Некоторые из них, неряшливо распустившись, будто размокшие спичечные коробки, болтались на поверхности, катер давил их своим тяжелым туловищем, и в воздух летели фиолетовые брызги, ядовитым дождем пятнали праздничное море.
– Первый раз вижу таких медуз, – произнес Аронов грустно, – тропические, судя по всему… Может быть, ядовитые.
– Сам ты ядовитый, – с неожиданной досадой проговорила Катя, – ядовитый, с челюстью небритой… – Она лениво потянулась. – А может, ребята, нам тут без вас остаться? А? Вы поезжайте, а мы останемся. Поработаем тут… А? Мы с Майкой – бабы видные… – подмигнула она подруге одним глазом. – Условия работы здесь хорошие, арабские мальчики до русских баб падкие, ни золота, ни денег не жалеют…
Каукалов молча поиграл желваками и, демонстративно отвернувшись в сторону, стал смотреть на рябую от фиолетовых медуз воду.
Майя, поняв состояние Каукалова, тронула его рукой за плечо.
– Не обращай внимания, – сказала она. Каукалов даже не шевельнулся. – О чем ты сейчас думаешь?
Каукалов промолчал.
А думал он о Москве, о том, что ждет их с Илюшкой, о старике Арнаутове и Ольге Николаевне, и что-то тяжелое, темное, рождающее худые мысли, поднималось у него в душе. Ему не хотелось возвращаться в Москву. Он с удовольствием откликнулся бы на призыв этих двух дурех, Майи и Кати, и продлил бы себе удовольствие, но боялся гнева старика Арнаутова, боялся Ольги Николаевны и неких неведомых людей, стоявших у нее за спиной. Каукалов понимал, что он у этих людей на привязи, даже более того, на прицеле, и им ничего не стоит нажать на спусковую собачку, как только Каукалов совершит неверный поступок.
Вчера в Хургаде они засекли отдыхающих «быков» – огромных, заросших мускулами, наголо остриженных ребят в грязных шортах и нестираных майках, с руками, густо украшенными татуировкой. Они гурьбой, тесно держась друг друга, зашли в магазин за араком – местной анисовой водкой, довольно дерьмовой, кстати, – купили бутылок сорок, уложили в две спортивные сумки, и так же гурьбой вышли.
Каукалов хорошо рассмотрел их, особенно одного, того, что стоял рядом с ним. Красный от загара, с белесым звериным пушком, густо покрывавшим тело, он, позвякивая двумя тяжелыми металлическими цепями, свешивавшимися с шеи, торопливо перебирал бутылки.
