– Хор-рош, зар-раза колючая! А то у нас, бывает, такую недозрелую кислятину продают, что ее в рот засунуть невозможно. А этот – тает. Сахар с вареньем… – И, вспомнив о своих дальних хохлацких корнях, добавил, коверкая язык: – Це дюже гарно. Сало в шоколаде!
Через двадцать минут С Печки Бряк, расслабленный воспоминаниями и коньяком, здорово захмелел. Опорожнив одну бутылку «хеннесси», он достал другую, а Егоров, чтобы не напиться, поспешил откланяться.
Ольга Николаевна позвонила знакомому калининградскому подполковнику:
– Ну как поживает свободная экономическая зона?
– Цветет и пахнет!
– В чем это выражается?
– В том, что я «опель» здесь могу купить за две тысячи долларов. А в Москве сколько он стоит?
– Не знаю, – сказала Ольга Николаевна, хотя сразу вспомнила, что нарядный «опель», отнятый «мальчиками» – Каукаловым и его напарником – у артиста балета Большого театра, ушел в Грузию за десять тысяч долларов.
– Как минимум шесть, – сказал подполковник.
– Ну что там пострадавший… как его фамилия? – Ольга Николаевна взглянула в блокнот, лежавший перед ней на столе. – Ага, вот… Левченко.
– А что Левченко? Права не получил. И не получит. Переведен на должность слесаря – чинить автомобили. Поскольку он два года не был в отпуске, то сразу после перевода на новое место взял отпуск. Вот, собственно, и все, Олечка! Отдыхает. Гоняет, наверное, зайцев в полях под Калининградом либо приводит кому-нибудь в порядок автомобиль.
– Это точно?
– Абсолютно точно. Наша фирма, как известно, Олечка, веников не вяжет.
– Зато делает хорошие гробы! – Ольга Николаевна призывно, по-девчоночьи звонко рассмеялась, и подполковнику захотелось немедленно очутиться в Москве.
Прибыв домой и приняв с дороги ванну с пеной, пахнущей сиренью, Каукалов, весело подпрыгивая на одной ноге, пытаясь вытряхнуть из уха прилипчивую капельку, поинтересовался у матери:
– Ма, мне тут, пока я жарился под солнцем в Египте, никто не звонил?
– Ну как же, как же не звонил… Еще как звонили. Один хрипун, например, раза три уже объявлялся. Я тебе сейчас фамилию его скажу, она у меня на бумажке записана… – Новелла Петровна прошла в свою комнату, поковырялась там в бумагах и выкрикнула: – Арнаутов его фамилия. Есть у тебя такой знакомый, а? Вроде бы есть. Ты в армии с каким-то Арнаутовым служил. Не он ли, Жень? Только голос у него что-то очень постарел.
Каукалова раздражала болтливость матери. Он понимал: чем дальше – тем будет хуже. В старости почти все люди становятся надоедливыми болтунами. Это болезнь, от которой нет лекарств.
Услышав фамилию старика Арнаутова, Каукалов перестал скакать на одной ноге.
Новелла Петровна встревожилась.
– Случилось что-нибудь, Жека?
– Ничего не случилось, – отрезал Каукалов, вытерся насухо полотенцем и позвонил деду.
– Здрассте, ваше высокопревосходительство! – вежливо произнес он.
– А-а, явился – не запылился! – сипло, дыряво, будто горло ему прогрызли мыши, вскричал старик Арнаутов. – Ну докладывай, как отдохнул.
– Нормально.
– Нормально – это значит никак.
– Нормально отдохнул, – упрямо повторил Каукалов.
– Ладно, нормально – значит, нормально, хрен с тобой. К борьбе за дело Ленина – Сталина готов? – У Арнаутова была цепкая память, он хорошо помнил пионерские призывы своей юности.
– Всегда готов! – у Каукалова память была не хуже, чем у старика.
– Тогда завтра же и заступай на свой пост, – приказал Арнаутов. – Шоссе заждалось. Иначе Олечка Николаевна… – Старик сделал многозначительную паузу. – А это знаешь… чревато.
– Мной… личной мной она не интересовалась? – спросил Каукалов, почувствовал, как у него, будто у застенчивого школяра, покраснели щеки.
Не надо было задавать такого вопроса. Он это понял, когда уже задал. И замер теперь в напряженном, каком-то странном для себя ожидании.
Старик Арнаутов не выдержал, грубо захохотал.
– Только тем она и занималась, что интересовалась твоей личностью! – он захохотал еще громче, еще грубее. – Даже слезы горючие начала лить… Ну ты и даешь, парень!
…Утром Каукалов и Аронов вновь выехали на Минское шоссе. Аронов выглядел неважно – несмотря на загар был зеленым, в височных выемках у него собирался пот, стекал тонкими струйками на щеки; в глазах, возникнув однажды, застыло стойкое мученическое выражение.
– Чего это с тобой? – бросив беглый взгляд на напарника, спросил Каукалов. – Заболел, что ли?
В ответ Аронов демонстративно покашлял в кулак, потом ухватился пальцами за больной костистый кадык, подергал его из стороны в сторону, будто посторонний предмет, случайно проглоченный им.
– Заболел… не заболел… Какое это имеет значение? – пробормотал он. – Но чувствую я себя плохо. Не всякий организм выдержит такие перепады. – Аронов покосился в боковое, заляпанное грязью окно, за которым уползала назад грязная, в саже, в масляном порохе и хлопьях отгара местность, так не похожая на сверкающие картины, что они видели в Хургаде, на коралловых островах Красного моря и вообще в Египте. То был праздник, а это?
Увы, праздники тем и отличаются от будней, что быстро проходят. Праздники проходят, а будни остаются.
