По кольцевой бетонке Каукалов проехал немного влево, свернул на неприметную третьестепенную дорогу, ведущую, как всем казалось, к заводу, чьи трубы виднелись невдалеке. С нее попал на старую, с разбитым асфальтом улочку, застроенную хрущевскими пятиэтажками, с нее перебрался на другую, потом на третью и так, задами, вскоре достиг едва ли не центра Москвы. Через двадцать пять минут он находился уже около ангара, специально арендованного стариком Арнаутовым.
Сам Арнаутов – краснолицый, замерзший, с поднятым воротником дубленки, ходил у ворот ангара и похлопывал себя руками по бокам.
Увидев подъехавшую фуру, подошел, колюче сощурился:
– Ну, чего привезли?
– То, что доктор Коган прописал, – со смешком ответил Каукалов.
– Чего, чего?
– Ну-у… То, что надо.
Смахнув с глаз набежавшие слезки – сырой московский мороз крепчал, проникал в тело, жалил, обволакивал студью каждую мышцу, каждую косточку, Арнаутов похлопал себя руками по бокам.
– В сам фургон залезали? Проверяли?
– Проверяли. Честно говорю – привезли то, что надо.
– А водители? Как с ними?
– Как обычно! – Каукалова словно бы током дернуло от этого вопроса. В груди возник нехороший холодок – он вспомнил калининградского парня. – Теперь никто не вырвется, – пообещал он, – не дано.
– Повторения ошибки не будет?
– Не будет.
– А то во второй раз мне тебя уже не отбить.
– Отбивать не придется, – Каукалов глянул на напарника, стоявшего рядом, толкнул его кулаком в плечо: – Подтверди. Правда?
Ворота ангара медленно раскрылись, Каукалов забрался в кабину фуры, и машина, взревывая мощным мотором, медленно втянула свое громоздкое тело в холодное, слабо освещенное нутро ангара.
Через полтора часа, когда разгрузка шла полным ходом, в ангаре появилась Ольга Николаевна. Каукалов, таская ставшие какими-то скользкими ящики, старался пройти мимо нее, но Ольга Николаевна даже не посмотрела в его сторону.
Это здорово задело Каукалова: это что же, он совсем получил отставку? Ни на что уже не годен, да? Зло подкинул коробку с телевизором, ловко поймал и, по-ковбойски призывно поигрывая бедрами, двинулся было в глубину ангара, но остановился и негромко позвал Ольгу Николаевну. Она и на этот раз не посмотрела в его сторону – изучала вместе со стариком Арнаутовым бумаги, изъятые из кабины югославского грузовика… А минут через двадцать, по-прежнему не замечая Каукалова, подошла к Илюшке Аронову, взяла двумя пальцами за щеку, шутливо оттянула, спросила, глядя прямо в глаза:
– Ну, как? Устал?
– Не-а, – соврал Аронов.
– Раз не устал, то поехали со мной, – приказала Ольга Николаевна и нетерпеливо оглянулась – куда подевался кривоногий дедок-хрипун? Пощелкала пальцами.
Старик Арнаутов возник по-колдовски внезапно. Он, подобно духу, вытаял из-под земли, простуженно хлюпнул носом:
– Искали, Олечка Николаевна?
Ольга Николаевна опять оттянула двумя пальцами щеку Аронова.
– Как тебе, старик, этот мужичок?
– В самый раз, Олечка Николаевна. В теле. Глаза смышленые.
– Тогда я этого революционера забираю с собой.
– Слушаюсь, Олечка Николаевна! – бодро воскликнул старик.
– Вагоны разгружать он будет в другом месте, – Ольга Николаевна ушла вместе с Ароновым, так ни разу и не посмотрев на Каукалова, словно бы того вообще не существовало.
Каукалов был потрясен. Его даже затошнило, щеки потемнели, втянулись. Старик Арнаутов понял, в чем дело, подошел, достал из кармана фляжку с виски. Протянул Каукалову.
– На, глотни!
Тот схватил фляжку, сделал несколько крупных жадных глотков, хотел еще глотнуть, но старик проворно отнял фляжку, нахлобучил на горлышко пробку.
– Хватит! – Голос у Арнаутова сделался сердитым. – Не рассупонивайся!
Старик говорил что-то еще, но Каукалов не слышал, он лишь оглушенно мотал головой да часто открывал рот, стремясь захватить хотя бы немного воздуха. Но воздуха не было, и Каукалов все раскрывал и раскрывал впустую рот. Арнаутов усмехнулся и отошел в сторону.
Жалости его хватало ровно настолько, насколько он сам считал нужным.
– Давай, давай, парень, – выкрикнул он, вновь усмехнулся, – займись разгрузкой! Работа вылечивает любую болезнь, в том числе и эту.
Только теперь Каукалов понял, насколько прочно сидит он на крючке – не то что не имеет права на личную жизнь, не имеет права на жизнь вообще. Он думал, что злость на напарника будет держаться в нем долго, но минут через двадцать от нее не осталось и следа, она словно бы выкипела. Но при всем том Каукалов знал твердо: злость обязательно возникнет вновь и измотает его.
Ночью он уехал на Минское шоссе – забирать «канарейку», оставленную неподалеку от Одинцовского поста ГАИ, за Лесным городком, там, где была оборудована площадка для дальнобойщиков, но дальнобойщики ее не очень-то жаловали, тормозили здесь редко – боялись. И правильно делали…
Замерзших югославов через три дня нашел охотник, отстреливавший в лесу лис.
