Настроение было вконец испорчено, вновь навалилось что-то тяжелое, надавило изнутри, сверху и одновременно поднялось снизу, из глубины – мутное, злое, обжигающее, будто крапива. Он пальцем поманил Майю и, когда та, улыбаясь, едва держась на ускользающей из-под ног палубе, подошла, мрачно глядя в сторону, сказал:
– Хочу, чтобы ты знала вот что… Если будешь выдрючиваться вместе с Катькой, в проститутки новостришься или куда-нибудь еще, я тебя убью. Поняла? Катьку – тоже. Знайте это обе, – в горле у него что-то засипело, будто застрял ком.
Каукалов сжал руку в кулак, ударил по хромированному поручню катера. – Обеих убью! Понятно? Здесь же, в Египте, и схороню. Ни одна собака не найдет.
Неверяще ойкнув, Майка прижала руки к щекам, попробовала улыбнуться, но улыбки не получилось. Дыхание ей, как и Каукалову, тоже перехлестнуло ветром, она протестующе помотала головой, пытаясь что-то сказать, но голос пропал, не только улыбка. Она обреченно махнула рукой – поняла, что Каукалов не шутит.
Навстречу им попался катерок – белый, как сахарный кубик, юркий, проворный. На палубе стоял, самодовольно улыбаясь, Самоварщик, он же – Зеленый. Он подслеповато щурил глаза от злого, будто огонь электросварки, солнца. Одной рукой он обнимал блондинку с точеными ножками и большой, будто два футбольных мячика, грудью, другой – низкорослую худенькую брюнетку с чувственным ртом и волосами, заплетенными на африканский манер во множество мелких косичек.
Зеленый небрежно скользнул глазами по встречному суденышку, углядел Майю и преобразился – лицо его сделалось сальным, будто он наелся блинов с украинскими шкварками, рот растекся в разные стороны, и он едва не вывалился вместе со своими дамами за борт катера. Каукалов раздраженно дернул головой. Зеленый всем не нравился ему: внешним видом своим, повадками, жирными сальными складками живота, свисавшими на шорты. Вообще тем, что позволял себе дышать тем же воздухом, что и Каукалов, любоваться солнцем, пить пиво и обнимать женщин. Каукалов был готов съесть Зеленого. Вместе с потрохами, с начинкой, которой тот был набит, и бабами, сладко прижимающимися к нему.
– Смотри, Катьк, как Женька наш изменился. – Майя, поежившись, толкнула Катю. – Из ноздрей дым пышет. Глаза горят, рот открыт, как у олигофрена. Того гляди – съест. Зверем стал.
Катя тоже поежилась, покусала нижнюю, шелушившуюся от солнца губу.
– Неприятно, – согласилась она с подругой. – Был нормальный вроде бы мужик… с неординарными поступками, и вдруг!
– Давай договоримся так: если он не извинится, мы ему ничего не скажем, – предложила Майя, – но про себя дадим от ворот поворот. Таких мухоморов, как он, мы в пять минут найдем себе не менее двух десятков. Стоит только выйти на первый попавшийся проспект и плюнуть по ветру…
– Он извинится, он обязательно извинится, – неожиданно горячо и убежденно произнесла Катя. Тон ее удивил Майю, она пытливо глянула на подружку. – Вот увидишь, – сказала Катя.
– А если не извинится?
– Если не извинится, тогда твоя взяла верх, дорогая товарка, – мы разбежимся в разные стороны, едва приедем в Москву. Как фиолетовые медузы в теплом море. – Катя вновь усмехнулась.
Она оказалась права: вечером Каукалов с хмельными увертками – в баре он выпил три бокала кампари и теперь был навеселе, – помял рукой лицо, предложил пройтись на берег, полюбоваться таинственно мерцающей водой, а когда дамы отказались, проговорил, будто бы угаснув, угрюмо, с сожалеющими нотками в голосе:
– Я был сегодня неправ. Погорячился малость. Ну, насчет этого… – он поводил в воздухе рукой, будто схватился за что-то горячее и подпалил себе пальцы, – в общем, вы бабы умные, вы сами все понимаете.
– Ты веришь ему? – спросила чуть позже Майя, когда они с подружкой остались одни.
– Нет, – произнесла Катя задумчиво, и лицо ее сделалось незнакомым, далеким, старым, словно она ощутила на своей шее чью-то безжалостную удавку, губы дрогнули, глаза стали пустыми, мертвыми, будто Катя глядела на этот сияющий вечерний мир из могилы. – Не верю.
– Ладно, время покажет, – глубокомысленно изрекла Майя и перевела разговор в другое русло: – Зеленого видела?
– Конечно. На катере с двумя дорогими девахами проплыл.
– Вот кто денег не жалеет – так не жалеет. Бросается ими, словно мусором. Налево-направо, не считая. Мне он предложил посетить его.
– Мне тоже, – сказала Катя.
– Пообещал пятьсот долларов.
– Мне тоже.
– Пойдешь?
– Да надо бы. Пятьсот долларов на дороге не валяются.
Рогожкин сделал Насте предложение. Брат Леонтий, узнав об этом, только радостно засмеялся и развел руки в стороны:
– Ну ты, Мишель, и даешь стране металла – хлеба с маслом да повидла с салом… Больше, чем весь Кривой Рог с Запорожсталью, вместе взятые. Не ожидал, не ожидал…
Старший Рогожкин так же восторженно развел руки в стороны.
– Да я и сам от себя этого не ожидал. Если честно, – Рогожкин смущенно пошмыгал носом. – Это так завертелось, закрутилось с такой быстротой, что… – он сделал рукой стремительное круговое движение, – что я и оглянуться не успел… В общем, ты сам обо всем догадываешься.
