– Подполковничиха – это не генеральша, – успокаивающе произнес Егоров, собрал на лбу привычную лесенку морщин, ежик на его голове смешно дернулся, сполз вниз, подержался немного там и снова поднялся наверх. – Мы этих охотников за дальнобойщиками так прижмем, такую охоту с красными флажками устроим, что у них свет в глазах померкнет.
У Егорова в голове уже начал складываться план. План охоты на охотников.
– Маманя, а что, если я тебе куплю путевку и отправлю куда-нибудь в Подмосковье, в хорошее место отдохнуть? – предложил Каукалов утром матери, когда та заглянула в его комнату. – А?
– Чего это ты меня маманей стал звать, Жека? – Голос Новеллы Петровны надломился – послышались дребезжащие, обиженно-тревожные старческие нотки. Она удивленно уставилась на сына. – Никогда не звал маманей, а сейчас назвал. Повзрослел, что ли?
Каукалов зевнул и сладко, с хрустом и подвывом, потянулся, перевернулся на бок.
– Вполне возможно, ма, настала пора тебя маманей называть. Или мамахеном… – Он снова зевнул. – Ну как тебе моя идея?
– Похоже, ты меня из дома хочешь сбагрить. – Новелла Петровна проницательно сощурилась. – Один хочешь остаться? С какой-нибудь… – Новелла Петровна покрутила пальцами, словно вращала попавший в ладонь шар, потом сделала замысловатое движение, – чтобы мамулька не мешала?
– Вот именно, – не стал скрывать Каукалов, развернулся лицом к матери, и она, пожалуй, первый раз в жизни заметила, какие у него жестокие, беспощадные глаза.
– Г-господи! – Новелла Петровна прижала руки к лицу, хлюпнула носом, словно обиженная девчонка. – Ты же в армию уходил совсем другим…
Вместо ответа Каукалов презрительно фыркнул: проснулась, маманя!
– А, Жека? Женечка, Жеконька, Женюшка, Женчик, Жекуня… Как я тебя только ни звала. – Голос Новеллы Петровны наполнился слезами. Она села на стул, покорно свесила между коленями тяжелые красные руки.
Некоторое время сидела молча, думая о чем-то своем, непростом, морща лицо. Она старела буквально на глазах. Преображение происходило так стремительно, что внутри у Каукалова даже что-то нехорошо сжалось.
Он испугался: а вдруг мать умрет? Это же столько хлопот! Похороны, поминальный стол, суета по поводу гроба и могилы. Он не боялся остаться без матери – это его пугало меньше всего, даже наоборот: когда не станет матери, ему будет легче жить. Он боялся кладбищенской суеты, неприятных объяснений, бумажек, которые надо обязательно подписать у разных чиновников…
– Ты чего? – Каукалов приподнялся на локте.
– Ничего, – наконец очнулась мать. – Ладно, сынок… Покупай мне путевку. Куда скажешь – туда и поеду. В Вороново, в Софрино, в Архангельское, в Переделкино. В Переделкино, кстати, хороший санаторий для сердечников.
Каукалов приобрел матери путевку на неделю, – но не в Вороново, не в Переделкино и не в Софрино, а на Клязьму, в бывший молодежный пансионат, гремевший в шестидесятые годы как некая цитадель молодежного греха, в обшарпанную, с грязными окном комнатку, поскольку это было намного дешевле, чем Вороново или Софрино. И отправил туда мать на автобусе.
– Слушай, Жека, ты бы меня туда свез на машине, а? – жалобно попросила Новелла Петровна.
– Некогда, мамахен! Да и машины нет. Служебная стоит на профилактике, личной, как видишь, еще не обзавелся. Давай, давай, маманя! Автобус – тоже машина.
Он подсадил мать со старой большой сумкой в автобус; вторую сумку, которая застряла в дверях, впихнул внутрь двумя ударами кулака и помахал рукой вслед быстро набравшему скорость автобусу, потом приложил пальцы к губам, звучно чмокнул их и вновь помахал рукой:
– Бай-бай, мамахен!
Вечером к нему приехали Майя и Катя.
– А дружочка своего Илюшку пригласить, красавчик, не хочешь? – развязно спросила Майя, пыхнула дымом душистой сигареты, и в воздухе повисло квадратное, плавно двинувшееся к потолку табачное кольцо.
– Водить лошадь в Эрмитаж – безнравственно, – довольно замысловато ответил Каукалов.
– Не хочешь, значит, – Майя вновь пустила в воздух дымное кольцо – на сей раз ромбовидное.
Она здорово преуспела в этом. Каукалов вспомнил, как когда-то, в первый вечер их знакомства, она безуспешно пыталась запустить в «космос» квадратное кольцо, а сейчас Майя стала настоящим мастером этого дела.
Сделав восхищенную мину на лице, Каукалов прищелкнул языком, поднял правую руку с грозно оттопыренным большим пальцем:
– Во!
– А корешка пригласить, значит, не хочешь? – в третий раз спросила Майя. Вот настырная баба! Каукалов едва не закашлялся от такой настырности, даже в носу защипало, словно на нежную ткань попало что-то кислющее, злое. Он прочистил себе горло и спросил:
– Тебе что, меня не хватает?
– Хватает… Хотя добавочная порция никогда не помешает! – Она засмеялась без тени смущения на лице. – Слушай, ведь вы с Илюшкой до недавнего времени были не разлей вода. Мы уже привыкли к этому. А сейчас… Что произошло?
