После второй он налил по третьей, а потом сильным движением рук сдвинул напарников вместе и продекламировал:
– Какой сегодня у нас день?
– Понедельник, – сказал Аронов.
Каукалов промолчал.
– Какой? – повторил вопрос старик Арнаутов.
– Понедельник, – вновь ответил Аронов.
– Так какой у нас сегодня денек? – не обращая на Аронова никакого внимания, спросил старик у Каукалова.
– Хреновый, – пробурчал тот.
– То, что он хреновый, серый, холодный, вижу без тебя. Но какой это день недели?
– Понедельник, – наконец с неохотой произнес Каукалов.
– Двойка. Слишком долго соображаешь, – старик Арнаутов налил по четвертой стопке, пальцем смахнул с горлышка янтарную каплю и, будто твердое зернышко, кинул на язык. Пожевал влажными губами. – Давай еще по одной, по последней, – он снова пожевал губами, прислушался к вкусу янтарной капли, восхищенно покрутил головой: – Умеют все-таки за морями-океанами зелье варить! – Он потянулся своей стопкой к стопке Аронова, чокнулся с ним, затем чокнулся с Каукаловым. – Чтоб я от вас никогда худых слов в адрес друг друга не слышал. Понятно? Ни от одного, ни от второго.
– А я ничего и не говорил, – голосом каукаловского сослуживца, неудачно спланировавшего с крыши армейской казармы, произнес Аронов, и Каукалов чуть не вздрогнул: слишком уж близким было попадание – показалось, что тот сослуживец явился на землю, чтобы рассчитаться с ним…
Он едва справился с собой и отвел глаза.
Старик Арнаутов, больно защипнув кожу на руке Каукалова, ухватил его пальцами.
– Это прежде всего относится к тебе, – сказал он. – Понятно? – выдержал паузу, подставил ладонь. – Ставьте сюда посуду. Не бойтесь, не уроню… – Он отнес стопки в шкафчик, остаток бутылки с канадским виски запер в сейф и, вернувшись, произнес то, что хотел произнести: – Завтра снова выходите на Минское шоссе. Берите следующую фуру.
Каукалов посмотрел на часы. Старик Арнаутов фыркнул:
– Куда торопишься, парень? Не торопись, на тот свет всегда успеешь. В общем, программа такая: мы расширяем свой бизнес. Выходить на трассу будете каждый вторник. Итого четыре раза в месяц. Сможете?
– Да, – поспешно ответил Аронов.
– Не тебя спрашиваю! – Арнаутов строго глянул на Каукалова.
– Попробуем, – помедлив, отозвался тот.
– Это приказ, – в голосе старика появилась железная скрипучесть, – и если приказ этот не выполним, то ни тебе, ни мне, ни вот… – Арнаутов перевел взгляд на каукаловского напарника, хотел было произнести «еврейчику твоему», но воздержался, – ни корешку нашему общему тогда несдобровать.
Он подтолкнул Аронова в спину и сказал:
– Ты, хлопец, можешь топать домой, я тебя больше не задерживаю, а с напарником твоим я малость еще покалякаю. – Он не хотел отпускать их вдвоем, выругал в очередной раз Олечку Николаевну за то, что она так демонстративно разбила эту рабочую пару. Впрочем, ругани этой ни Каукалов, ни Аронов не слышали, ругался он про себя, а вот когда он окончательно обработает строптивого Каукалова, тогда пусть эти ребята снова держатся друг друга… Сколько угодно. Пусть хоть за ручки друг с другом ходят.
И еще. Старику Арнаутову важно было поселить в Каукалове страх. Не перед дорогой, не перед теми людьми, которых Каукалов должен будет убить, а перед системой, в которой они находились все вместе: Каукалов, Арнаутов, Аронов…
Во вторник плечистый мрачный парень с капитанскими погонами и его напарник – сержант в бронежилете, вооруженный автоматом, выполнили задание на «пять»: задержали фуру с одиноким водителем за рулем, груженную хрусталем и фарфоровыми столовыми наборами. На фуре стояли смоленские номера, брезентовое полотнище верха было украшено длинной иностранной надписью – названием кооператива, которому принадлежала машина. И совершала эта фура челночные рейсы в одиночку.
Каукалов остановил машину резкими взмахами полосатой милицейской колотушки, фура послушно прижалась к грязной, забрызганной черной гарью обочине шоссе, и водитель – молодой хлопец с бледным от бессонницы лицом, высунулся из кабины:
– Чего, товарищ капитан?
Каукалов в ответ снова сделал верткое движение колотушкой, подзывая водителя к себе. Аронов, натуженно краснея лицом, также вылез из «канарейки», поправил на себе пятнистую ватную куртку, надетую на бронежилет, встал с автоматом на изготовку неподалеку…
Груз в фуре устраивал Каукалова. Поэтому водителя по проверенному рецепту привязали к сосне, под низко опущенными ветвями, чтобы не был виден, и оставили замерзать в лесу. Можно было, конечно, сразу прикончить парня, чтобы не мучался, но Каукалов не хотел брать на себя лишнюю кровь – словно бы неминуемая смерть этого несчастного водителя не была «лишней кровью», – привязал его потуже, проверил узлы. Показалось – мало, затянул еще по одному узлу на веревках.
Смоленский водитель пробовал освободиться от пут, ворочался, что-то мычал, пытаясь совладать с липучей лентой, приклеенной к губам, но справиться не мог и, повиснув на дереве, бессильно заплакал…
