Тело его, изгрызанное голодными лесными зверюшками, расклеванное воронами и сороками, готовыми ради еды забраться куда угодно, нашли только через десять месяцев. Собственно, от тела ничего уже не осталось – одни лишь кости, рваные клочья одежды да высохшие мясные волокна, приклеившиеся к костям.
А хрусталь и форфоровая посуда, пущенные на окраинные московские рынки, очень скоро разошлись, принеся большой барыш структуре, где Ольга Николаевна Кличевская формально числилась вице-президентом. Впрочем, нигде в официальных документах это не было обозначено – только в документах подковерных, потайных. Официально же Ольга Николаевна просто не имела права занимать какие-нибудь должности в коммерческих организациях…
Неплохие суммы перепали и в кошельки «капитана» с «сержантом» – оба получили по двенадцать тысяч долларов.
Очередная операция была назначена на следующий вторник.
Егоров, будучи человеком опытным, осторожным, долго размышлял, как ему поступить со сведениями, полученными от бывшего боцмана, а ныне – уважаемого авторитета, «вора в законе». Если их передать в милицию, то из этого вряд ли что толковое выйдет, может быть, будет даже еще хуже: на Егорова самого накинут такую сетку, что из нее вряд ли выберешься. Он задумчиво потер виски.
Значит, милиция, которая «моя» и «меня бережет», отпадает.
Если же выходить на этих ребят самостоятельно, то надо поднакопить силенок – в одиночку с ними сражаться опасно. Недаром С Печки Бряк подчеркнул это. Особо подчеркнул…
Зазвонил телефон. Аппарат у Егорова – старый, разбитый, в трещинах и дырах, – стоял на кухне, на столе среди посуды. Несмотря на потрепанный вид и возраст, звонок у телефонного аппарата был звонким, молодым, каким-то ликующим, призванным повышать настроение, но у Егорова от его «молодого» голоса лишь болели зубы – по телефону обычно сообщали что-нибудь не самое веселое.
На этот раз звонок был из категории «хороших». Звонил Левченко.
– Вовка! – обрадовался Егоров. – Уже вернулся? Молодец, Вован! С приехалом тебя! Чем занят? Свободен? Подруливай ко мне, чайку попьем… Есть такая необходимость.
Левченко приехал через двадцать минут – празднично наряженный, с улыбкой от уха до уха, пахнущий хорошим заморским одеколоном. Егоров потянул носом, принюхался и сказал:
– «Дракар».
Других «одеколонных» названий Егоров не знал, для него все одеколоны, лосьоны и туалетные воды были «дракарами», и Левченко не стал разубеждать напарника, подтвердил:
– «Дракар». Ты угадал.
– Правда? – Егоров неожиданно счастливо улыбнулся: его обрадовала такая мелочь, как попадание в названии.
– Правда.
– Проходи, проходи, дорогой корешок, – Егоров провел гостя в комнату, сбросил со стула несколько газет, пододвинул, – садись.
Когда выпили по чашке чая, – впрочем, кроме чая, у хозяина нашлось кое-что еще, – Егоров показал напарнику два листа бумаги.
– Узнаешь?
Это были фотороботы.
– Еще бы. Составлены при моей помощи, – Левченко потемнел лицом – он словно бы снова окунулся в свое недавнее прошлое, в несчастье, оставившее метку на все последующие годы.
– В общем, уже известно, что это за люди. Есть их фамилии, есть имена и отчества, есть адреса… Даже телефончики их, и те есть.
Левченко дернулся. Сжал руки в кулаки – собственно, они сжались сами по себе, непроизвольно, – взяли да и превратились в две тяжелые болванки.
– Это надо срочно передать в милицию, – сказал он.
Егоров с сожалением глянул на напарника.
– Вроде бы ты и взрослый мужик, Вован, и седина уже у тебя в висках, а сообразиловки в котелке не больше, чем у ребенка. Ты в милицию за правами ходил? Ходил. Получил их?
– То не милиция, а ГАИ…
– А ГАИ – это разве не милиция? ГАИ – это что, специальный сухопутный отдел морского пароходства? Или один из цехов вагоноремонтного завода? Нет, я тебя, парень, совсем не узнаю… – Егоров постучал себя пальцем по виску. – Слушай умных людей, слушай… И сам слушайся.
– Тогда что же нам делать? А, Михалыч?
– Мы сами с этими ребятами справимся. Без всякой милиции. Такую охоту устроим – вся Москва затрепещет. Вздрогнет, застонет и заплачет. Только знать, кто это сделал, не будет.
– Я все думал, думал, думал об одной вещи – важная она или не важная, а сейчас понял, что важная… Фамилия подполковника, у которого я был в ГАИ, – Моршаков.
– Ну и что?
– Я случайно подслушал его разговор с Москвой. Он какой-то дамочке из Министерства внутренних дел докладывал насчет меня. Что права мне, мол, не светят… С чего бы это дамочке из Москвы мною интересоваться, а? Я ведь для нее – никто, мелкая сошка, пыль…
Седой ежик на голове Егорова озабоченно дернулся, кожа на лбу сложилась в многоступенчатую лесенку.
– М-да. Есть у меня сведения о том, что в этом деле кое-кто из МВД замешан. Поэтому и не надо… – Егоров поднял два листка с изображениями Каукалова и Аронова, ожесточенно встряхнул, словно бы что-то сбивал с бумаги, поморщился. – Не надо, чтобы это попадало в милицию. А сведения насчет дамочки из ментовки… – Егоров сощурился жестко, будто глянул в прицел, – что ж, сведения эти очень важные.
– У нее звание довольно высокое – подполковничиха.
