Мокрушин прекрасно отдавал себе отчет в том, что сотрудники Ситуационного центра ежедневно вынуждены отслеживать десятки различных событий, решать множество вопросов. То есть наивно было бы ожидать, что сотни и тысячи людей занимаются тем же делом, что и Рейндж.
Но все это нисколько не мешало Мокрушину считать расследование, проводимое группой «Мерлон», делом чрезвычайной важности, государственно значимым.
– Я вижу, Рейндж, ты продолжаешь упорствовать. – Обменявшись рукопожатиями, сотрудники ГРУ опустились в кресла. – Ну и как? – продолжал Шувалов. – Раскопал что-нибудь существенное о Дольниковой?
– Немного прояснил для себя ее личность. Но серьезных зацепок пока не обнаружил. А у тебя, Михалыч, какие новости?
– С Кондором и Дольниковой картинка остается прежней. Мероприятия по их поиску на Северном Кавказе продолжаются, но пока все безрезультатно. После Слепцовской их никто не видел – ни живыми, ни мертвыми. Не было также зафиксировано попыток связаться с федеральными властями и потребовать выкуп за этих людей.
– Что появилось новенького относительно остальных фигурантов?
– «Горец», по некоторым данным, покинул пределы страны. Сейчас эта информация перепроверяется, скоро будем иметь детали.
– А Латыпов?
– Со вчерашнего вечера в Москве. Как и мы, летел транзитом через Назрань. С ним два офицера, его подчиненные.
– Беспалый все еще в Чечне?
– Ожидается, что он с несколькими сослуживцами прибудет в Чкаловский на борту попутного транспорта. Сегодня во второй половине дня. Как и Латыпов, будет немедленно взят под наблюдение.
– Что Славянин?
– То бишь Александр Бегляев? Чертовски опасный тип. Информацию о нем удается добывать с большим трудом, буквально по крохам. Он не только снайпер элитного разряда, но и чрезвычайно скользкий тип. Мы предполагаем, и тебе это известно, что Умаров передал, продал или обменял Бегляева, и тот сейчас передан в третьи руки, причем, как нам представляется, сделка состоялась с ведома Латыпова.
Мокрушин полез в карман за сигаретами, но, вспомнив, что курить в бункере запрещено, сунул пачку обратно.
– Михалыч, мы теряем драгоценное время. Предлагаю первым прижать к ногтю Латыпова. Брать его следует уже сегодня. Я готов это дело оформить. Что скажешь?
– Нет.
– Нет?.. – разочарованно протянул Мокрушин. – Какого черта, Михалыч?! Чего
Шувалов пристально взглянул на подчиненного:
– Я хочу, Рейндж, чтобы ты кое-что уяснил… Существуют определенные обстоятельства, о которых мы с тобой можем только гадать. Введен мораторий. Действует запрет… Короче, понимай, как хочешь. Но уясни для себя главное: в течение ближайших нескольких суток мы не можем позволять себе даже громкого чиха!
Они обменялись многозначительными взглядами – не все и не обо всем можно было говорить даже здесь, в звукоизолированном секторе бункера.
– Плохо, – сказал Мокрушин. – Если все завязано на политику – чертовски плохо. Но я могу, по крайней мере, продолжить работать по следу Дольниковой?
– Что именно ты намерен предпринять? – поинтересовался Шувалов. – Учти, некоторые связи по «делу Дольникова» затрагивать сейчас не рекомендуется.
– Я собирался после нашего разговора наведаться в «Грауэрмана», а затем – съездить в стрелковый комплекс «Динамо» на Волоколамском шоссе. Я уже созвонился с людьми, которые меня интересуют, и назначил им время для встречи.
– Добро, – чуть подумав, сказал Шувалов. – И еще одно дельце надо сделать, раз уж ты намерен смотаться в роддом…
Достав из кармана портативную видеокассету, он передал ее Мокрушину.
– Это будет привет от Андрея. Я позвоню сам, скажу, что кассета у тебя, пусть подъедет, заберет. Или, если есть желание, отвези кассету сам и вручи собственноручно. Вначале думали смонтировать пленку, но Андрей оказался умницей – в «запаснике» нашли две кассеты, которые он записал на всякий пожарный…
Мокрушин кивнул и спрятал кассету в карман. Кое-кто из ребят оставляет как бы про запас видео– и аудиозаписи или несколько коротких писем, лишенных конкретики, – остается только запечатать в конверты и проставить почтовые штампы. Работа у них нервная и опасная, случается, что человек тяжело ранен или, как тот же Бушмин, пропал без вести. Для таких случаев и делаются подобные «запасы» – удается некоторое время поддерживать близких и родственников в счастливом неведении.
– Предпоследняя? – спросил Мокрушин.
– Да. Я надеюсь, что последняя нам не понадобится.
– Я могу быть свободен?
– У тебя есть время до ноля часов. С полуночи засядешь на Жуковского. Проследи лично, Рейндж, чтобы оба твоих звена к началу следующих суток были на «товсь»!
Спустя четверть часа Мокрушин и следующий за ним по пятам Леня Белькевич вошли в парадное родильного дома № 7 на Арбате, более известного среди москвичей как роддом имени Грауэрмана.
