Бежала, и вдруг поняла, что её пугает звук собственных шагов. Просто это был такой громкий топот, что не заметить его было невозможно. Девочка остановилась. И испугалась. Даже нечаянно втянула голову в плечи. Её напугало то, чем и напугаться, казалось, невозможно. Над нею и вокруг неё висела необыкновенная пелена тишины. Вокруг не было ни звука, ни единого звука. Вообще.
Тишина была такая, что от неё начинало звенеть в ушах. Света даже головой потрясла и слегка ударила палкой по земле, пару раз, чтобы избавиться от ощущения, что она просто оглохла. Звук выходил глухой, неестественный. Надо было убираться отсюда, но до магазина было всего метров сто. В свете солнца ей было трудно разглядеть, но, кажется, вывеска «Круглосуточный» светилась.
Нужно было что-то делать, стоять тут, в этой съедающей душу тишине, ей было страшно. И она решались. Бежать… Каждый её шаг был оглушительно громок, но, странное дело, все звуки, которые она издавала, вязли в горячем воздухе, как в вате. Но, слава Богу, она быстро добежала до ступенек, что вели в магазин. И да, вывеска над магазином светилась электрическим светом.
«Главное теперь не смотреть на продавщицу», — думала Света, поднимаясь по ступенькам. В прошлый раз из-за прилавка торчали только её распухшие серые ноги. Вот как раз эти ноги и не хотела Света видеть, когда входила в магазин. И она их не увидала. Девочка вздрогнула, когда поняла, что продавщица в своей бейсболке как ни чём не бывало стояла за прилавком на фоне проломленной стены, за которой открывалось серебряное поле мха и корявое дерево на нём. Она снова стояла. Не чёрная, не распухшая, живая. Только взгляд у неё был всё такой же стеклянный. Несколько секунд девочке потребовалось, чтобы прийти в себя. И только после этого она обратила внимание на холодильник с напитками. А тот ровно и негромко урчал. Света подошла к нему и прикоснулась к стеклу. Оно было холодное. В этой жаре, что царила вокруг, что-то холодное было удивительной редкостью. Девочка посильнее дёрнула прилипшую дверь холодильника и, косясь на неподвижно стоящую продавщицу, стала брать с нижней полки большие, тяжёлые бутылки и складывать их в рюкзак. Пустые пришлось выкинуть, но всё равно в него вошло всего три двухлитровых бутылки — две с негазированной водой и одна с газом. Ещё она не удержалась и взяла одну двухлитровую бутылку фанты. Её она решила нести в руках. Она была ледяная. И её хотелось тут же открыть, но Света, поглядывая и поглядывая на ожившую продавщицу, не решилась пить прямо в магазине, а сначала вышла на жаркую улицу, на самый солнцепёк.
Там, прямо на крыльце, она уже ухватилась за тугую пробку на бутылке, хотела её отвернуть и напиться кисло-сладкой жидкости из бутылки, но тут в удушающей, ватной тишине солнечной улицы она снова услыхала тихий, далёкий смех. Больше ни единого звука, ни дуновения ветра, ни шелеста в зарослях репейника на развалинах, ни крысиного писка, ничего, только этот улетающий, затухающий вдали детский смех. Ну, это уже было чересчур. Девочка позабыла и про фанту, и про жажду, которая мучила её всю дорогу до магазина, она осмотрелась и, не увидев опасности, кинулась к перекрёстку. Побежала быстро, держа большую, неудобную бутылку с жёлтой жидкостью под мышкой. Она бежала и боялась грохота собственных шагов, её топот в этой ватной тишине казался просто оглушительным, а ещё, кажется, за оглушающим звуком шагов прятался всё тот же противный детский смех. И она даже немного обрадовалась, когда, уже подбегая к перекрёстку, обернулась и увидела чёрного попугая, который, судя по всему, решил на неё поохотиться. Он высоко в небе летел за нею.
«Ну хоть что-то живое». Она бросила бутылку с фантой на землю и двумя руками взялась за палку.
