Старшая обезьяна поклонилась ей и, встав с колен, бережно отнесла вазочку к ванне и бросила её в мутную, бурлящую жидкость. Обезьяна с веслом стала усиленно размешивать субстанцию в ванне, а старшая обезьяна встала рядом с ванной, заглядывала в неё, контролируя процессы, которые в ней происходили. Она видела, как в серой мути, на месте брошенной вазочки, закручивается медленный водоворот и что-то там начинает собираться в тёмный большой ком. Обезьяна, что размешивала вещество в ванне, вытащила весло. В размешивании нужды больше не было. Процесс начался.
Бледной Госпоже, в отличие от её верных слуг, сидеть тут было неинтересно, скучно. Тем более, что полупрозрачное её кушанье в вазе закончилось. Ей хотелось бы лечь на свою ледяную постель, забыться в лечебном сне и очнуться, когда рука уже восстановится. Но уйти она не могла. Нужно было закончить дело. Сейчас у неё не было занятия важнее этого. Госпоже очень не хотелось снова испытать на себе раздражение СУЩЕГО. Поэтому она сидела и ждала, когда всё закончится. А к ней, по длинному коридору среди ванн, уже бежали обезьяны-слуги, несли ей подносы с напитками и новые вазы с прозрачной едой. А к ванне, в которой уже синтезировалась новая жизнь, обезьяны-учёные подкатили странное устройство, за которым тянулся толстый кабель, — генератор поля, ускоритель. Этот агрегат загудел, как только один из помощников старшей обезьяны включил рубильник.
И время до окончания процесса многократно сократилось. В ванне наконец начало что-то не просто бурлить, но и шевелиться. А обезьяны-слуги наконец пробежали километровый коридор между бесконечных ванн и, тяжело дыша, стали подносить Госпоже подносы с едой и напитками. Самая опытная из них ставила всё это перед госпожой на стол, а та, взяв один из бокалов с алой жидкостью, сидела и внимательно рассматривала, как из уже сложившегося узла сустава выкристаллизовываются её лучевая и локтевая кости.
Наконец в ванной стало отчётливо проступать нечто темное, живое, оно начало шевелиться и поднимать почти сформировавшиеся конечности над жидкостью, которая теперь была уже совсем не такой густой, как до начала цикла генезиса. Над серой, мутной водой появлялась то крупная четырёхпалая рука, то мощное колено.
— Процесс завершается, — объявила старшая обезьяна, — подготовьте разрядник!
Сразу же один из её помощников приволок пару железяк с кабелем, и эти железяки она погрузила в мутную воду в разные концы ванны.
— Разряд! — скомандовала старшая.
Треск и хлопок, от ванны пошёл дымок, а старшая обезьяна, сначала заглянув в ванну, а потом и запустив в воду руку, сообщила Госпоже:
— Сущность ожила, сердце работает.
И тут же из воды поднялось оно: новорождённое существо. Тёмно-серая могучая махина положила огромные свои руки на края ванны и своим единственным глазом стала осматривать стоящих вокруг ванны обезьян, пока взор её не остановился на ней. На Бледной Госпоже. И сразу после этого существо начало вставать, подниматься из купели, в которой оно было рождено. Грязная вода лилась с него на мрамор, когда мощная, как колонна, нога встала на пол. Затем и вторая нога покинула купель.
— Удался, удался! То гены Госпожи, — попискивали и похихикивали от радости обезьяны-учёные, подходя и ощупывая его. — Хорошая работа. Гены Госпожи. Гены Госпожи.
Одноглазый возвышался над ними, он был выше любого из них, намного выше. Кажется, он был не менее трёх метров роста. Едва ли не лысый, шея почти вливалась в широченные плечи, мощная грудь скрывала огромное сердце и большие лёгкие. Мускулистый торс переходил в живот, на котором и намёка не было на половые признаки.
А дальше шли ноги, и были они подстать всему остальному телу. Обезьяны палками-разрядниками стали тыкать Одноглазого в спину, подталкивая его к ней и приговаривая:
— Иди к Госпоже, иди к Матери своей.
Он вздрагивал, видно было, что разряды электричества доставляли ему боль, злился, беззвучно разевал зубастую пасть, отбивался от палок, но всё-таки шёл туда, куда его направляли.
Госпожа встала и сделала пару шагов ему навстречу. Подошла и положила руку ему на грудь. Одноглазый замер перед нею, это прикосновение словно принизило его. Он даже перестал дышать.
— Я твоя мать, ты моё дитя. Ты узнаёшь меня? — спросила она.
— Госпожа, мы не установили ему речевой аппарат, — напомнила главная обезьяна.
Но Бледная даже не взглянула на неё. Она держала руку на той части груди Одноглазого, под которой билось его сердце, и чувствовала, что он признал в ней свою родительницу. И ещё чувствовала, что он сейчас счастлив от того, что она прикасается к нему.
