Счастье Рода и Ваби стало абсолютным, когда с ними согласился поехать Мукоки. Поначалу старый индеец категорически отказывался покидать северные леса, и самые горячие уговоры друзей не действовали на него. Но в конце концов, когда Миннетаки обняла следопыта, прижалась к его выдубленной щеке своей щечкой и поклялась, что не сделает без него ни шагу, он все-таки сдался.
И вот так прекрасным летним утром три больших каноэ отчалили от пристани Вабинош-Хауса, направляясь на юг. Все были совершенно счастливы, кроме Мукоки, который провожал печальным взглядом удаляющийся лесистый берег. Он ни разу не бывал в местах, называемых цивилизованными, и теперь ему предстояло оказаться в незнакомом мире, который разительно отличался от земли его отцов. И при мысли о предстоящем путешествии его верное сердце тревожно билось под курткой из шкуры карибу.
Так начиналось путешествие из глуши в цивилизацию.
Пожалуй, нет в истории Северо-Американского континента другого периода, где писатель-романист мог бы найти почву столь же благодатную, отрезок времени столь же богатый захватывающими и яркими событиями из жизни первооткрывателей, как тот, с которого начинается этот роман и в котором по замыслу автора будут разворачиваться сюжеты и других его книг. Примечательно, что время это, охватывающее годы начала борьбы Англии и Франции за господство на новых территориях (с 1755 года вплоть до нескольких лет, предшествующих Войне за независимость) редко упоминается в документах и практически никогда – с должной исторической достоверностью, чтобы этими описаниями мог воспользоваться беллетрист. Период, когда американская и канадская нации только зарождались, перегруженный всевозможными потрясениями, которые во многом способствовали превращению величайших народов на земле в то, чем они являются сегодня, долгое время оставался в тени, дремал в глубине туманного и зыбкого прошлого. Невероятные и романтические события этих лет практически забыты нынешним поколением, которое редко задумывается о том, что еще совсем недавно Франция притязала на всю территорию Америки – от Аллеганских до Скалистых гор, от Мексики до Северного полюса, за исключением нескольких миль вдоль побережья Гудзонова залива, принадлежащих англичанам.
Французское господство теперь в прошлом, и, по словам Паркмана[3], когда мы избегаем встречаться с его бестелесными тенями, «они восстают из могил в странном романтическом облачении. Как будто вновь загораются призрачные бивуачные огни и судорожный свет их мечется, выхватывая из темноты то лорда и его слугу, то священника в черной сутане, обрисовывает причудливые силуэты воинов-дикарей, связанных узами товарищества и общим суровым долгом. Видение это бесконечно разрастается вокруг нас. Дикий, неприрученный материк; необозримые просторы зеленых зарослей; безмолвные горы, скованные первобытным сном; река, озеро, мерцающая водная гладь; нетронутый океан природы, слитый с небом воедино. Шлемы с плюмажем, поблескивающие в лесной тени, и одеяния священников, мелькающие средь стен затерянных в лесах крепостей. Люди, погруженные в изучение античных трудов, с бледными лицами, овеянными дыханием монастыря, проводили здесь послеполуденные и закатные часы своей жизни, управляли дикими ордами с мягкой отеческой мудростью, взирая c ясным спокойствием на самые зловещие обличья смерти; а мужчины аристократического происхождения и безупречного воспитания, унаследованного от далеких предков, своей бесстрашной дерзостью и отвагой могли бы посрамить самых отъявленных головорезов».
В те самые дни родились предки автора этой книги; прапрабабка его была из индейцев-могауков – несчастного, обманутого племени. Этот факт с раннего детства был источником его бесконечной гордости, которая с годами переросла в робкое, но истовое желание писать о тех временах, в которые, будь автор волен выбирать собственную судьбу, он был бы счастлив родиться и жить.
В течение десяти лет росло количество изученного материала и прирастали часы размышлений над будущей книгой; мало-помалу все более знакомой становилась священная земля; прочитаны письма тех, кто умер там за прошедшие сто пятьдесят лет. Удалось вернуть к жизни написавших те строки мертвецов, расслышать то, что говорят древние камни разрушенных строений, где когда-то звенели песни и смех, где разворачивались трагические события. Погребенные под слоем вековой пыли пожелтевшие манускрипты священнослужителей и мучеников раскрыли свои тайны, не ведавшие до этого типографской краски; свой вклад внесли и монахини-урсулинки[4], касавшиеся нежными пальцами драгоценной бумаги в те давние, удивительные времена.
