Если писателю удалось быть правдивым в отношении своих героев и времени, в которое они жили, одно из величайших его желаний можно считать осуществленным. Однако, соглашаясь с некоторыми критиками, автор признаёт множество своих недостатков; мастерство имеет свои пределы, но есть утешение в том, что честность намерений, напротив, безгранична. И романист отнюдь не является историком, да и не должен таковым считаться, хотя страницы его книг могут содержать больше исторической правды в отношении иного народа и его времени, чем исторические документы. Ибо в жанре исторического романа есть эпохи, в которых факты требуют от писателя, чтобы он напустил тумана между повествованием и достоверностью. Существуют и другие эпохи, когда вследствие необходимости художественного изложения в силу вступает «патент на поэтическую свободу», выданный писателю с давних времен в бессрочное пользование и действительный по сию пору и далее, до сокрытого от нас будущего. В «Черном Охотнике» два исторических факта подверглись незначительным изменениям, чтобы придать повествованию бóльшую целостность. Так, Водрёй на страницах романа прибывает в Квебек несколькими месяцами раньше, чем это произошло на самом деле, а форт Уильям Генри[5] сыграет свою небольшую роль в этой истории на год раньше, чем свидетельствуют факты.
Это случилось поздним летним вечером приблизительно сто семьдесят лет тому назад[6]. Теплая нега бабьего лета окутала сонную, почти необитаемую глушь. У ног молодых людей, глядевших на этот рай тишины и покоя, протекала таинственная река Ришелье, спеша соединиться с рекой Святого Лаврентия в двадцати милях к северу.
На юге, милях в шестидесяти, находилось озеро Шамплен, за которым обитали ненавистные англичане и могауки – красная чума лесного братства, яростно оскалившая зубы на Новую Францию.
Их образы, как и многие другие, были вырезаны тончайшими линиями на пороховом роге[7] молодого колониста – юноша потратил на это несколько недель неустанного труда. Он гордился своей работой. В выражении его глаз сквозило самолюбие художника, когда он впервые демонстрировал свое произведение.
Юноша должен был вскоре превратиться в мужчину, привыкшего к суровой жизни в лесах, которым, казалось, не было конца и края. Ему шел двадцатый год. Он не выглядел ни крупным, ни крепко сложенным, однако его тонкая фигура двигалась легко и стремительно. У него были густые светлые волосы и серые глаза, которые смотрели пристально и открыто; ни один индеец не мог бы быстрее и внимательнее охватить взглядом все детали окружающего пространства.
Его звали Дэвид Рок, но, несмотря на свое английское имя, душой и телом он принадлежал Новой Франции, историю которой вырезал на своем пороховом роге.
Про девушку, стоявшую рядом с ним, можно было сказать, что она еще более прекрасна, чем окружающая их чудесная страна. Ростом она была чуть выше плеча молодого человека. По ее спине до самого пояса спадали две толстые косы. На лице горел румянец, глаза сверкали от счастья и гордости, когда она рассматривала пороховой рог, который показал ей возлюбленный.
Ее звали Анна Сен-Дени.
– Не верится, что это сделано человеческими руками! – воскликнула девушка. – О, я так горжусь тобой! Я была бы счастлива показать этот рог матушке Мэри и подругам по школе. Когда вернусь в Квебек, расскажу им, что мой Дэвид – художник.
– Я страшно рад, что тебе нравится, – сказал юноша, и лицо его залилось краской.
– Он даже красивее, чем картины, которые развешаны по стенам нашей монастырской школы. Подумать только – неужели это сделано ножом?
– Да, только ножом, – ответил Дэвид Рок. – На крепком буйволовом роге, купленном мной у одного индейца. А тот забрал его у врага, которого убил два года назад.
Услышав последние слова, девушка вздрогнула.
– Но ведь это нисколько не портит рога – не правда ли, Анна?
– Нет, нисколько. Но я ненавижу войну, ненавижу убийства… В нашей стране кровопролитие не прекращается ни на один день. И я предпочла бы, чтобы к твоей работе не была примешана человеческая кровь.
– Ты лучше переверни этот рог, Анна, – сказал молодой человек. – Там еще кое-что есть… чего ты еще не видела.
Девушка повернула рог и пристально вгляделась. Над рисунком, изображавшим густую чащу сосен на небольшом холмике, были выцарапаны две строки. Она ближе поднесла рог к глазам и прочла:
– «Я люблю тебя. До последнего вздоха готов за тебя сражаться. Д. Р. Сентябрь 1754».
– Это тебе, Анна, – снова заговорил юноша. – И то, что я написал здесь, правда. Я готов вступить в бой со всем миром ради тебя.
Он говорил, глядя вдаль и стараясь владеть собой и произносить слова твердым голосом, но в его голосе чувствовалось какое-то подозрение, нечто вроде детского страха или слабости, которую он стал испытывать в последнее время.
