Когда Ваби узнал причину восторгов друга, он присоединился к нему, и их радостные вопли перепугали половину Кеногами-Хауса. Мукоки присоединился к их веселью, а Ваби поймал сестру и целовал ее, пока она не раскраснелась, словно дикая роза.
– Ура! – воскликнул Ваби, верно уже в двадцатый раз. – Знаете, что это значит? Мы выйдем на охоту за потерянной золотой жилой уже через пару недель!
– Это значит… – продолжил Род.
– Значит, что вы все счастливы, – подхватила Миннетаки. – Все, кроме меня! Я рада за Родерика, и я хочу познакомиться с его матушкой. Но вы уходите – а я остаюсь…
Ее голос дрогнул. Ваби и Род прекратили буйное веселье.
– Мне жаль, сестра, – сказал Ваби. – Но с этим ничего нельзя поделать.
– Как ярко светить солнце, – разрядил обстановку Мукоки. – Снег, лед таять. Уже прийти весна!
Теперь с каждым днем солнце всходило все раньше, день становился длиннее, а воздух – теплее; и вместе с теплом возвращались ароматы расцветающей земли, и бесчисленные звуки невидимой, скрытой от человеческих глаз лесной жизни, что пробуждалась от долгого сна под зимними снегами. Кукши с утра до вечера щебетали в ветвях, распевая брачные песни; сойки и вороны распушали перья, греясь на солнце, а стайки маленьких зимних юнко, подобных россыпям самоцветов, встречались теперь все реже и реже, пока не исчезли совсем. Тополиные почки набухали с каждым днем, стремясь навстречу солнцу, и наконец раскрылись, к великой радости куропаток, которые тут же принялись ими лакомиться. Из берлоги вышла мать-медведица, ведя за собой родившихся еще несколько месяцев назад медвежат, и принялась учить их, как обрывать тонкие тополиные побеги. С вершин огромных заснеженных хребтов, что в Канаде зовутся горами, спустились зимовавшие там лоси; следом за лосиными стадами крались волки, пожиравшие больных и ослабевших. Повсюду таял снег, бурлили потоки воды, раздавался треск лопающегося льда и стоны оттаивающего дерева… И каждую ночь холодные, бледные сполохи полярного сияния, понемногу угасая, отступали все дальше к северу.
Наступающая весна пришла в Вабинош-Хаус, принеся с собой великую радость – Родерик Дрю воссоединился со своей матушкой. У нас нет времени подробно пересказывать все то, что произошло в старой фактории за десять дней, прошедших с их счастливой встречи: о глубокой симпатии, что сразу зародилась между матерью Рода, женой Джона Ньюсома и Миннетаки; об отъезде солдат, посланных на охоту за Вунгой, – ведь эта охота была завершена Родериком, его отчаянным поединком в старой хижине; о приготовлениях к экспедиции за золотом.
Однажды апрельским вечером Род, Ваби и Мукоки собрались в комнате белого юноши. Это был последний вечер перед долгим, опасным походом на север, и они засиделись допоздна, тщательно все проверяя напоследок, обсуждая план действий и перебирая снаряжение, чтобы ничего не забыть. Той ночью Род почти не спал. Лихорадка грядущих приключений уже во второй раз кипела в его крови. После того как друзья ушли спать, он вытащил старую карту и рассматривал ее до тех пор, пока глаза не начали слипаться; и даже когда сон смежил его веки, мозг порождал волнующие видения заброшенной хижины и полусгнившего мешка из оленьей кожи, полного золотых самородков.
Род проснулся, когда еще не погасли последние звезды. В большой столовой, где год за годом трапезовали все факторы Вабинош-Хауса, друзья в последний раз позавтракали вместе с теми, с кем расставались на много недель – а может быть, и месяцев. Джон Ньюсом прилагал все усилия, чтобы развеселить миссис Дрю и свою супругу. Миннетаки тоже заставляла себя улыбаться, хотя глаза ее были красны от пролитых ночью слез. Родерик был рад, когда завтрак закончился и все вышли из дома, окунувшись в предутреннюю прохладу. Внизу, на берегу озера, путешественников уже ждало большое, тяжело нагруженное каноэ. Юноши попрощались с опечаленными матерями и направились к своей лодке из березовой коры. Миннетаки пошла проводить их. Когда Ваби в последний раз обнял ее, девушка разрыдалась. У Рода перехватило горло. Сжимая в ладонях ее маленькую крепкую ручку, он прошептал:
– Прощай, Миннетаки!
Он забрался в каноэ, устроившись посередине. Ваби оттолкнулся веслом от берега, и большая лодка растворилась в утреннем сумраке.
Долгое время тишину нарушал лишь ритмичный плеск весел. Откуда-то издалека долетел слабый крик Миннетаки, и все трое ответили на него… На этом все.
Спустя некоторое время Род проворчал:
– Богом клянусь, прощание – самая тяжелая часть экспедиции!
Его слова развеяли гнетущее чувство, владевшее путешественниками.
– Мне всегда тяжело расставаться с Миннетаки, – сказал Вабигун. – Когда-нибудь я все же возьму ее с собой.
– И она будет везде рваться вперед, вот увидишь, – подхватил Род.
С кормы каноэ донесся смешок Мукоки:
– Она храбрец – стрелять, охотиться, чертовски хорош!
Все рассмеялись. Вабигун зажег спичку и посмотрел на компас.
– Пойдем напрямик через Нипигон, а не вдоль берега, – предложил он. – Что скажешь, Муки?
