– И вот, у неё хозяин, Имант. Такой наглый. У него пять домов! У неё три комнаты, и все такие плохие, хотя она раньше ремонтировала. Сейчас у неё таких денег нет, пенсия сто восемьдесят латов. Хозяин на каждый месяц насчитает ей двести с чем-то латов. Она ему просила, там ему были одна комнатные, две комнатные квартиры, перебраться ему просила. Она сказала, я осталась одна, сын женился, с двумя детьми живёт в другое место. Я не могу отрабатывать в такой большой квартире, где прожила всю жизнь, и мама здесь прожила тоже всю жизнь. А хозяину не стыдно, нисколько не жалко, он как будто из Австралии приехал, а не здесь всю жизнь прожил, не понимает, там, может быть, такое дело нормально, отношение такое. А она физически не в состоянии заплатить, просит уменьшить, хотя бы пятьдесят латов платить в месяц, чтобы не умереть от голода. Даже не остаётся, что кушать, если она за квартиру всё ему отдаст. И она просто сама плотит пятьдесят латов. И за последние месяцы набралось долг больше двух тысячи. И таких денег просто у неё нет. И пошла бы работать, она не дура, может ещё поработать, а работы тоже нет! И денег нет. И никто, правительство, никто не останавливает хозяев таких и подобных. Получается, что в правительстве такие же сидят хозяева, раз они ничего не делают. Она всё это так переживает, спина болит, ноги болят, глаза, сердце не работает, почти не ест, кишки заросли. Ей надо бы сейчас операцию делать обязательно, а откуда деньги взять? Как это назвать? Истребление, геноцид это, вот. Я же тоже после больницы не могла заплатить, внучка пошла к главному врачу и подала заявление, он разрешил не сразу. И теперь мне надо за несколько месяцев всё оплатить. Я ничего не покупаю ни от обуви, ни от одежды. Только квартиру оплатить, немножко покушать. И лекарства такие дорогие. Я Милде сказала, я же ей сказала, ты не хочешь приходить ко мне? Я в эту комнату, ты в другую. Будем целый день вместе, я тебе помогу. Я всю жизнь жила в семье, а потом ещё сыночек со мной, я никогда не была одна. Вы не представляете, как я прихожу домой, а там никого нет. И мне даже какой-то страх. И я рада прийти к Деду, помогать ему, есть с кем повоевать. И я вас жду, поговорить, ну. Почувствовать себя человеком. Катрина потом вот, соседи. Я к ним захожу. А так бы Милда жила. Мы с ней и в институте учились когда-то, знаем друг друга давно. И ей было бы легче, и мне было б лучше. Хозяин подал уже её в суд, на выселение. Взять с неё нечего, но куда-то её переставят. У меня подруга юрист есть. В социальный дом, ночлежка. Я была классной руководительницей, а подруга, ещё одна моя подруга, воспитательницей. Школа-интернат. Она тоже совсем одна, друг ей умер, она так и замуж не вышла, детей нет, и она стояла в очереди как одиночка. И сейчас ей дали от рижской Думы. Она такая довольная, достала эту квартиру. Такая красивая квартира. Была на новоселье, уходить не хотелось. Одна комната, кухня большая. Душ, кабинка такая. Дом это есть Московский форштадт. А я пятьдесят латов только отопление плачу, зимой. А Милде некуда идти сейчас, потому что она в такой очереди не стояла. У неё прописан сын, надо было его давно выписать. Невестка не хочет её сына к себе прописывать, хотя у них два ребёнка. Она плохая, плохой человек. У него есть и сын, и дочка, у Раймонда, а эта не хочет его прописывать к себе, вот так. И Милда как одинокий пенсионер тоже бы достала уже квартиру. Такую же. Она мне говорит, куда мне деть всю мебель? Три комнаты, шкаф там, секретер, один диван, второй диван, телевизор столиком и стулья, стол большой, на сто человек. Я ей сказала, продавай всё. Она ко мне не прислушивается, потому что Раймонд не дал своё согласие, какое-то своё слово не сказал. Даже не понимаю, он человек умный, сердечный, очень добрый, и маму свою любит, но вот не выписывается, поэтому она там живёт и живёт. Хотя давно могла уйти. И прописка не важно сейчас, но она не считается одинокий пенсионер, и закон на неё не действует.
