Тут Петрович всерьез обиделся: мало того, что в дом не пускают, так еще издеваются над его мужским достоинством. Тесть стал кричать, что он вот прямо сейчас пойдет и утопится в общественной уборной. И будут они над его белым телом проливать горькие слезы, и будут жалеть, что такого хорошего человека погубили ни за понюх табаку…
Женевьев слушала его стенания и думала, что это на самом деле очень похоже на Петровича. Однако некоторые сомнения у нее все же оставались. И она решила провести последнюю проверку.
— Какой мой любимый актер? — спросила она.
Петрович затоптался, закряхтел, вспоминая.
— Ну, этот, который… Он еще голубца исполнял…
— Какого голубца?
— Ну, блондинистого такого... в кино этом… Где все с горы бросаются.
Женевьев нахмурилась. Извини, сказала, но настоящий Петрович знает, кто мой любимый актер, я ему лично говорила. И никакого голубца, и даже никакую котлету он не исполнял и с горы тоже не бросался. Так что если сейчас не ответишь, пеняй на себя: я нанесу удар!
Петрович на улице задрожал, это было видно даже через камеру. Видно, от ужаса мозги его прояснились, и он вспомнил то, чего вспомнить и не чаял.
— Погоди, не бей, — закричал он, — Орналдо Блюм его зовут!
Уже не сомневаясь, Женевьев отперла тяжелую железную дверь.
— Петрович, живой! — воскликнула она, обнимая старика.
— Частично, — закряхтел Петрович. Вид у него был странный: одним глазом он смотрел на Женевьев, а другим все время как бы старался взглянуть себе за спину.
Но Женевьев слишком была обрадована, чтобы обращать внимание на мелкие странности. Тем более что сам Петрович от рождения был одной сплошной странностью.
Она впустила его внутрь, заперла дверь. Он удивился — зачем? Необходимая предосторожность, ответила она. И пошла вперед, указывая дорогу. Петрович ненадолго замешкался, но быстро ее догнал. Они миновали огромную, скудно обставленную прихожую, больше похожую на лобби сетевой гостиницы. И вдруг Петровичу сделалось нехорошо. Он стал жаловаться на слабость в ногах, попросил присесть. Женевьев дала ему старый, но крепкий еще деревянный стул, тесть тяжело плюхнулся на него, словно Винни-Пух. Ей опять почудилось, что он какой-то странный, почему-то вспомнился булгаковский администратор Варенуха, которого поймали Бегемот с Коровьевым и отделали до нечеловеческого состояния. Так же, как ежился когда-то Варенуха, ежился сейчас и Петрович, отвечал слегка невпопад, а еще казалось, что затылком он пытается безуспешно увидеть что-то у себя за спиной.
— А где полковник? — спросил тесть ни с того ни с сего.
Женевьев коротко отвечала, что наступил форс-мажор, и Саша с полковником уже едут сюда. Так что пусть не беспокоится, а лучше расскажет, что с ним было после того, как его умыкнул Михеев.
— Да что ж со мной было-то... — отвечал Петрович, передергивая плечами, и взгляд его на миг сделался совершенно фарфоровым. — Известно, что... Пытали меня. Зверски. Нечеловечески. Требовали, чтобы я все рассказал. Но я молчал. Как Зоя Космодемьянская молчал. И не выдал проклятому самой страшной тайны.
— Это прекрасно, — сказала Женевьев, испытующе глядя на него. — Прекрасно, хотя и странно, что ты оказался таким стойким. Интересно только, какую такую страшную тайну ты ему не выдал?
Петрович тут ужасно обиделся и даже запыхтел: да мало ли тайн можно выдать? А ты что, не доверяешь мне, да? Мне, страдальцу за народное счастье?
— Я доверяю, — кротко отвечала Женевьев, — одного не могу понять: как ты вырвался из Убежища темных?
Петрович приосанился. Да вот уж вырвался! Улучил момент и — поминай как звали. Он, Петрович, юркий, его не удержишь. Не лаптем щи хлебаем. Вырвался — и сразу сюда. По дороге даже не разговаривал ни с кем.
Другой бы кто только порадовался юркости Петровича, однако Женевьев с каждым его словом становилась все мрачнее. Наконец какие-то черные, явно потусторонние искры замерцали у нее в глазах.
— Петрович, скажи мне одну вещь, — вдруг выговорила она голосом темным и тяжелым. — Как ты нашел это место? Откуда ты узнал про него? И, самое главное, как ты его увидел?
Петрович молчал. Женевьев поняла, что теперь он смотрит ей прямо за спину.
— Там кто-то есть? — спросила она обреченно. — Ты открыл им дверь?
Повернуться она не успела, на ее голову обрушился тяжкий удар. Женевьев как-то странно всхлипнула и повалилась наземь. Теперь она лежала на полу совершенно безжизненно, неестественно вывернув руки и ноги, волосы ее набухали мокрым, красным… Над ней молча и скорбно, как два столба, высились Михеев и Катерина.
— Да что же это… — голос тестя дрогнул. — Что это, граждане, ведь не было такого уговора! Вы ж ей голову раскололи, сволочи, паразиты проклятые, подлюки распоследние… вы же убили ее!!
