Петрович, только-только начавший приходить в себя, снова обмер. Посмотрел на Женевьев с упреком. Жень, сказал, вот зачем ты это сейчас ляпнула, а? Кать, я тебя прошу, не слушай ты эту дуру. Она же одни глупости говорит... Ты же знаешь, на меня положиться можно. А потому что я никому. Ни-ни. Я вот даже могу отвернуться. Я даже уйти могу, делай с ней что хочешь. Хоть насквозь ее этой вилкой продырявь в семи местах — не увижу и не скажу. Договорились? Ну, я пошел тогда, ладно?
Но Катя только головой покачала.
— Стоять, — сказала она. — Я вас, милые мои, для надежности обоих грохну. При попытке к бегству. Прямо сейчас...
В то, что Катерина, не задумываясь, убьет их обоих, Женевьев поверила сразу. В отличие от Петровича, который никак не хотел понять всей серьезности положения. Вместо того, чтобы хоть что-то предпринять, он стоял напротив темной, вытянув руки по швам, и канючил — длинно и надоедливо, как муха на стекле.
— Кать, — нудил он, — а Кать... Может, все-таки не надо? Ты же добрая, ты женщина...
Глупый Петрович, думала Женевьев, совсем глупый. Неужели не понимает, что бесполезно просить темную волшебницу — уж если та решила кого-то убить, то убьет всенепременно. И не нужно ей напоминать, что она женщина, это только разозлит ее, разгневает. Замолчи, Петрович, уйми свой страх, встань рядом с мадемуазель Байо и прими свою судьбу, как подобает мужчине и пенсионеру… Впрочем, это уже не мадемуазель Байо, это уже Катерина сказала — весомо сказала, грубо, зримо, так, что ноги подкосились у тестя. И сил не было сопротивляться. Вот только что были силы, а теперь — глядь, и нету. Закрыл он глаза, приготовился к самому худшему.
— Нет, Петрович, — сказала Женевьев. — Не поддавайся. Уходи, беги отсюда, беги, не останавливаясь!
Катерина засмеялась темным переливчатым смехом. Петрович уйдет, обязательно уйдет — но только вперед ногами.
— Ну, вот это уже, извините, перебор, — обиделся тесть, слова Женьки все-таки взбодрили его, он снова ощутил себя пенсионером и членом социального общества. — Это совсем... И не жалко тебе меня? Я ведь все-таки папаша твой единоутробный. Сами же говорили. Или соврал мне Валера? Или не друг он мне? И ты, значит, тоже мне не дочь?
— Я — дочь тебе? — Катя даже перестала смеяться. — Да я бы повесилась, если бы у меня был такой отец.
— Ну, и черт с вами тогда, — Петрович разозлился не на шутку. — Делайте что хотите, а я с себя ответственность снимаю.
И он гордо скрестил руки на груди, а на лице отчетливо читалось: вот сейчас двину кони — тогда запляшете. Нужно будет человечество спасать — где Петрович? Нет Петровича, выкуси человечество, выкуси и помирай...
Увидев наведенный на тестя трезубец, Женевьев зажмурилась. Прощай, Петрович, прощай навсегда. Прости, что не смогла тебя уберечь, прости, прости… Раздался глухой удар, и затем — звук упавшего тела. Сквозь закрытые веки Женевьев потекли слезы. Глупый, глупый Петрович, зачем же ты так? Зачем ввязался в наши магические дела, зачем доверился темным? Она плакала, всхлипывала, не могла остановиться, вспоминала, какой он был хороший, Петрович, какой смешной со своими постоянными приставаниями, какой, в сущности, добрый и отзывчивый…
— Эй, девка, глаза-то открывать думаешь или так и будешь сидеть, прижмурившись? — раздался над ней знакомый голос.
Она ушам своим не поверила. Открыла глаза.
— Петрович? — сквозь пелену из слез она увидела его расплывшуюся, но довольную физиономию, смотрела, не могла наглядеться. Потом все-таки вспомнила про Катерину, обвела взглядом комнату, увидела ту неподвижно лежащей на полу, подняла брови изумленно. — Петрович, как?!
Честно говоря, он и сам не знал как. Рука как-то так дернулась… Он ведь даже в школе не дрался. То есть бить его били, как без этого, и головой в унитаз окунали, конечно, но других побед у него, извините, не было. А тут — раз, и хук справа, и кушайте на здоровье. И, кстати, извиняйте, товарищи дорогие, но, похоже, он Катьку пришиб. То есть, конечно, в рамках необходимой самообороны, но как на это посмотрит уголовный кодекс и суд присяжных?
— Не думай об этом, — быстро проговорила Женевьев. — Не ты ее, так она бы нас. Скорее развязывай веревки, пока Валера не пришел. Только трезубец не тронь, смертному нельзя.
Тесть закивал: да уж, веревки придется снять, как говорится, обратной дороги нет, теперь они с Женькой на всю жизнь кровью повязаны… Кстати, раз уж такое дело, может, она согласится и удовлетворит его неземную страсть? Чего им терять-то, терять-то им нечего…
— Мы, Петрович, этот вопрос позже обсудим, — пообещала Женевьев, — ты развязывай, развязывай.
Петрович кивнул и принялся развязывать Женьку, бормоча и сокрушаясь, и все поглядывая в сторону бездыханной Катерины. Что же это выходит, господа и примкнувшие к ним товарищи, он, значит, любому магу и колдуну может просто так по морде съездить?
— Можешь, — сказал Валера, появившись словно из-под земли, — только не любому.
