Не прошло и пары минут, как дверь в комнату открылась и туда воровато заглянул Петрович. Убедившись, что никого, кроме девушки, в камере нет, он быстро прошмыгнул внутрь и закрыл за собой дверь. Встал недалеко от дивана, глядел на Женевьев. Вид у него был жульнический и виноватый одновременно. Наконец Петрович решился и, бросив осторожный взгляд на дверь, тихонько сказал:
— Жень, а Жень…
Она открыла глаза. Они были глубоки, как колодцы, в них сейчас отражались только ярость и презрение. Но такой ерундой, как презрение, тестя было не пробить.
— Извини, — зашептал Петрович, — не обижайся. Я же не со зла. Меня заставили. Обещали в опарыша превратить. Куда было деваться? Или ты, или опарыш — выбор небольшой...
Женевьев дернула головой и гневно замычала. Только тут Петрович сообразил, что рот у нее заклеен скотчем.
— Это ничего, это для твоей же безопасности, — утешительно заметил он. — Чтобы чего-нибудь с собой не сотворила.
Женевьев снова замычала, еще более свирепо.
— Чего? Небось хочешь, чтоб я кляп вынул? Извини, не могу. Запрещено. То есть не положено. Нет, лично я против тебя ничего не имею, но, сама понимаешь, — нельзя…
Он умолк, глядел на Женевьев. Та переменилась в лице, дышала теперь трудно, шумно, лицо ее сделалось бледным.
— Чего сопишь? — насторожился тесть. — Тебе, что ли, воздуху не хватает? Вентиляция тут, прямо скажем, не ахти... И бледная какая... Нехорошо тебе, что ли? У тебя, может, насморк, нос не дышит?
Но сил у Женевьев хватало, только чтобы всхрипывать. Глаза у нее закатились. Петрович всполошился, заморгал глазами.
— Ты, слышь, ты это... Девка, ты того, не надо... Ах ты, господи, помрет же, коньки отбросит, честное слово... Ну и что делать-то? А потом опять буду виноват... Ах ты... Ну, ты дыши, дыши... Жень, ты чего? Ты меня слышишь или как? Батюшки, отрубилась... Ах ты, мать моя, что же делать-то... А, была не была! Пошли они к черту со своим опарышем, тут человек погибает!
Наклонившись над Женевьев, перепуганный тесть трусливо бил ее по щекам.
— Ну, давай. Дыши. Дыши, говорю! Искусственное дыхание тебе, что ли, сделать? Как это там, не помню уж... Одна рука на грудь... Нет. Обе руки на грудь. Вот так. Надавливаем. Нежно, не грубо, чтобы ребра не сломать. Вот... Вот так. А еще чего? А вот... искусственное дыхание. Изо рта в рот. Эх, дожили...
Дрожащими руками Петрович снял со рта Женевьев скотч и приготовился продолжить реанимацию, как та вдруг задышала, закашлялась и подняла голову.
— Ожила! — в восторге воскликнул Петрович. — Вот чего народная медицина-то творит моими руками!
— Петрович, не кричи, — она как будто забыла о его предательстве. — Как ты сюда вошел? Я думала, тебя из твоей комнаты не выпускают.
Как это — не выпускают? Еще как выпускают. Он теперь тут свой человек. Ему тут как родному доверяют. Он для темных столько сделал, что они ему пожизненно в пояс кланяться должны.
— Петрович, — перебила его она, — твари из хаоса — это очень плохая компания для пенсионера.
Петрович только рукой махнул. Да ладно, какие они твари! Валера вон очень хороший человек, интеллигентный, корешок мой. И Катя тоже, дочка. Вроде как моя, Валера сказал... То есть с морды похожа, а по манерам черт-те что… Но все равно я ее люблю! Вот так вот!
— Петрович, не дочка она тебе, а он не друг. Они тебе просто голову морочат!
— То есть как — морочат? Ты это самое... не того! Не возводи поклеп на добрых людей!
Она не возводит. Это он заблуждается. Она ему сейчас все объяснит... Слушай меня, Петрович. Я расскажу тебе все как есть.
Но Петрович не хотел слушать, как есть. Раз насморк у Женьки прошел, надо ей обратно рот заклеить. А то не ровен час, Валера войдет, недоволен будет, опарышем назначит. И он приступил к девушке со скотчем в руках.
— Петрович, нет! — закричала Женевьев. — Прошу, не надо, не делай этого... Мы пропадем, они убьют нас! Ты слышишь меня, Петрович! Не надо, нет!!!
Петрович все-таки попытался снова заклеить ей рот. Но тут случилось то, чего так боялась Катя — зубы у девки оказались, как у акулы... Держась за прокушенную руку и подпрыгивая от боли, Петрович завывал вполголоса и беспрестанно причитал. А кто бы ни завыл — чуть не до кости руку прогрызла! У него, может, теперь из-за нее бешенство начнется. Или энцефалит какой-нибудь гнойный...
— Начнется, Петрович, очень начнется. Особенно, если ты будешь мне в рот пальцы свои засовывать.
Он, улучив момент, пытался все-таки наклеить ей скотч— левой, непокусанной рукой, но она свирепо лягнула его в ногу. Петрович возмутился: она же так в колено могла попасть! И превратился бы Петрович из персонального пенсионера в рядового инвалида. А он ее еще пожалел, искусственное дыхание ей делал!
— Ты меня лапал, а не дыхание делал! — разозлилась Женевьев.
Да? А откуда она знает? Откуда? Она же без сознания лежала... Или она притворялась только? Так она его обманула! Обманула несчастного старика! Притворилась мертвой, а сама только и ждала впиться ядовитым поцелуем ему в рот.
— Петрович, твои эротические фантазии мне надоели. Замолчи уже.
