Нет, он не будет молчать. Ему все равно отступать некуда. Он пока ей рот обратно не заклеит, отсюда не уйдет. Пусть даже она ему все пальцы пооткусает, включая которые на ногах.
Женевьев вздохнула: нет, нормальный разговор тут просто невозможен. Придется действовать иначе.
— Слушай меня, Петрович, — сказала она внушительно. — Слушай внимательно. Сейчас ты подойдешь и освободишь мне руки. Потом ноги. Потом мы выйдем отсюда и убежим.
Тесть обомлел. Это чего такое происходит? Это она его гипнотизирует, что ли? Так он категорически против. Он, будем говорить, за свободу волеизъявления, а также против гипноза и прочего авторитаризма!
— Да не гипнотизирую я тебя, — с досадой сказала Женевьев. — Просто говорю.
— А, ну тогда другое дело, — успокоился тесть. — Тогда извини. Без гипноза не буду слушаться, не могу. Если бы гипноз, то с меня взятки гладки. Заставили. А без гипноза страшно.
Женевьев зашипела от злости.
— Хорошо, Петрович. Черт с тобой! Считай, что это был гипноз. Только развяжи.
А вот это совсем другой коленкор. Гипнозу Петрович сопротивляться не может. Если спросят в случае чего, так он ни при чем. Загипнотизировали — и все дела.
Женевьев попросила его не болтать, а побыстрее развязывать. Петрович, который уже пыхтел над веревками, огрызнулся в ответ: легко тебе говорить, а тут вон каких узлов навязали. Может, разрезать? Вот только чем — пальцем? Жаль, нет у него такого маникюра, чтобы пальцами веревки резать, был бы он тогда не Петровичем, а Росомахой… Но ничего, пошло уже, пошло, еще немного — и развяжем…
Меньше всего, конечно, ожидали они, что в комнате появится Катерина. Но, как известно, чего меньше ждешь, то всегда и бывает.
— Ап! — сказала Катя, словно из-под земли выросла. — А что это вы тут делаете, добрые люди?
Петрович замер, боясь обернуться. На секунду воцарилась полная тишина: казалось, слышно было, как бежит за стеной несуществующий таракан.
— Я повторяю свой вопрос: что вы тут делаете? — сказала Катя голосом, не предвещавшим ничего хорошего.
— Тебя не касается, — с вызовом отвечала Женевьев и обожгла врагиню зеленым пламенем из глаз.
Ну, вы тут, девочки, сами разбирайтесь, а я пойду пока, торопливо забормотал тесть и бочком, бочком, как выброшенный на берег краб, устремился к выходу. Однако был весьма невежливо остановлен Катей, которая аттестовала его как «старого пса» и «старую сволочь».
— Чего сразу обзываться? — обиделся тот. — Не такой уж и старый...
Но темная велела ему заткнуться, только спросила, не он ли отклеил скотч. Тесть принялся уверять, что не мог он пойти на такое преступление, он старичок жидкий, законопослушный, а скотч отклеился сам собой, Женевьев его языком вытолкнула.
— Врешь, старая сволочь, — холодно сказала Катя, чем привела Петровича в совершенное неистовство.
Да что же это она все на возраст-то упирает, а? Ему, может, самому неприятно. Он, может, сам бы мечтал быть шестнадцатилетним пастушком. Но если ему будет шестнадцать лет, кто ж ему пенсию выпишет, а?
Не будет ему никакой пенсии, отвечала на это Катя, и вообще ничего не будет. За то, что он пытался пленницу развязать, она разорвет его на части, обратит в прах, в пыль, разнесет на атомы...
Тут Петрович не выдержал, заскандалил, как на колхозном рынке. Да ничего он не пытался, просто его загипнотизировали, ясно вам?! Вот она вот, Женька которая и загипнотизировала. Сказала: «Развяжи и убежим!»
— Чем сказала?
— Ртом, чем еще.
— Так у нее же рот был заклеен...
Петрович окаменел. И так стоял, каменный, глядя Кате куда-то в солнечное сплетение, прямо между грудей. Но созерцание это, почти буддийское, грубо прервала сама Катя.
— Ладно, — сказала она, — тобой, пес, мы после займемся. А вот тебя, милая, я при попытке к бегству сейчас и грохну.
Женевьев только мило улыбнулась. Извините, но это все только разговоры, пустые угрозы. А грохнуть ее у Катерины нет никакой возможности. Не те у вас, барышня, силы, чтобы грохнуть подлинную Инь.
И тут Катя вытащила из-за спины и показала какую-то странную серебряную вилку. Петрович сначала было подумал, что это шутка такая, между своими людьми принятая: то вилку покажешь, то ложку, то вообще сковородой по башке долбанешь. Но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что нет, не шутка, и даже совсем наоборот.
— Трезубец Посейдона, — с трудом выговорила Женевьев, не отводя глаз от вилки. — Но ты не посмеешь... Тебя накажет Темный блюститель.
Катя криво ухмыльнулась: не накажет. Блюстителю она объяснит, что убила ведьму при попытке к бегству. На миг в глазах Женевьев отразился ужас, но потом она что-то сообразила и покачала головой.
— Он тебе не поверит, — сказала.
— Почему?
— Ему Петрович все расскажет.
