Но справа внизу ничего не было. В смысле, наоборот — все было. То есть все вообще зубы были целы, и все на месте. Как, впрочем, и слева внизу. И даже сверху — и слева, и справа. Одним словом, по всему рту не наблюдалось никаких отклонений. Ни единой даже пломбы. Он что, никогда зубы не лечил? Откуда же взялся мост?
— А черт его знает, — пробормотал Саша после паузы. Ему было плохо, его бил озноб, и меньше всего сейчас он думал о зубах — больных или здоровых.
Татьяна молчала, смотрела на него как-то странно. С другой стороны, как еще может смотреть голем...
— Вы позволите? — она протянула руку и коснулась его лба. — У вас сильный жар.
— Да, наверное, — он прилег на диван, сидеть было трудно. — Извините, ноги не держат.
— И жар растет, — она не отпускала руку, вид у нее сделался озабоченный. — Нужно позвонить полковнику.
Но он не хотел звать полковника. Он выпил аспирина. Ему сейчас будет лучше. Наверняка будет. Однако Татьяна держалась иного мнения. Ей казалось, что недомогание его может иметь сверхъестественные причины. А если это так, то без магии не обойтись.
Но Саша сопротивлялся. Не нужна ему никакая магия... Татьяна глядела на него глазами глубокими, как озера, и такими же прохладными. Он уверен, что вампир не поранил его? Конечно, уверен. И вот еще что. У Саши к ней просьба. Пусть она, пожалуйста, не рассказывает Григорию Алексеевичу про выпавший мост и про зубы.
Татьяна покачала головой.
— Я не смогу ему соврать, если он меня спросит.
Ну, и ладно. И хорошо. Давайте так: если спросит — тогда ответите. А сами разговор не заводите. Обещаете? Татьяна сомневалась. Уж больно странное недомогание обнаружилось у капитана. О таком не стоит молчать, могут быть непредсказуемые последствия.
— А может, это, наоборот, нормально? — сказал Саша. — Просто я набираю силу, и тело меняется. А? В любом случае, главное, не говорите ничего.
И он уронил голову на диван. Он начинал задыхаться, но не хотел, чтобы это заметила Татьяна. Почему-то он верил, что ничего плохого с ним не случится. Только хорошее. Очень-очень хорошее. А что касается зубов, то он их точно лечил. Должны быть и пломбы, и все прочее. Или, может быть, не лечил, не помнит. В общем, все это просто какая-то путаница, Татьяна напутала. Или он сам напутал.
— Вас оставить одного? — спросила она.
Он кивнул, он задыхался все сильнее, и все труднее было не показывать это голему. Татьяна вышла, прикрыв за собой дверь. Саша начал глухо кашлять, кашель становился все более мучительным и тяжелым.
— О, Господи... — проговорил он между приступами. — Что со мной... О-о-о…
И повалился с дивана на холодный, твердый, как небытие, пол.
*
Женевьев сидела в своей серой комнате и думала невеселую думу. Где Саша, что с ним теперь? Успеет ли полковник подготовить его к битве, а если не успеет, чего тогда ждать от темных… Впрочем, тут она обрывала сама себя и старалась думать о чем-то не таком ужасном. Но это совсем не получалось, раз за разом мысль ее возвращалась к Саше. Странно, но при этом ее начинало знобить, как если бы наползал невесть откуда отвратительный зеленый грипп.
От грустных размышлений ее оторвал стук в дверь. На пороге возник Петрович, улыбался заискивающе.
— Тук-тук-тук... Пускаете в гости безобидных старичков?
Он кивнула, входи, только осторожно. Если Валера узнает, что ты тут, разозлится ужасно.
Но тесть не испугался. Валера не разозлится, он сам разрешил Петровичу ходить, где тот захочет. Не от великой доброты, конечно, а потому что заклятье на Петровича наложил. Как в анекдоте — клал я на тебя с заклятьем…
— Какое заклятье? — нетерпеливо перебила его Женевьев.
Отсроченной смерти — вот какое. Теперь, если Петрович сбежать попытается или, к примеру, даст сбежать Женьке, то непременно умрет в страшных муках.
Женевьев, однако, не поверила: Валера блефует, Петрович. Тесть пожал плечами. Может, и блефует, конечно. Только он проверять не станет, не хочется в расцвете лет прекратить существование, пусть и не слишком шикарное. Тем более, говорят, пенсию индексировать будут — на целых триста рублей. Одним словом, живи да радуйся, целуй дорогое правительство во все места, куда дотянешься. Что это, кстати, у нее вид какой бледный — почти что синий? Ты, девка, случаем, не умирать собралась?
Женевьев усмехнулась горько. Она сама не знает, чего и куда она собралась. А насчет умирать — не хотелось бы…
— Это никто не хочет, — согласился Петрович. — Умирать, знаешь, никому не нравится. Разве что совсем уж отмороженные старушки, которым от болезней белый свет не мил. Остальные не хотят, ни-ни. Потому что если человек умрет, то будет он лежать синий, с холодными ногами, и все радости жизни — побоку.
Женевьев кивнула: умеешь ты, Петрович, утешить в трудных обстоятельствах.
— Конечно, умею, — подтвердил тесть, — как не уметь? На том стояла, сидела и лежала наша пенсионная реформа — утешить человека, когда утешать его нечем. Но я это не к тому, чтобы тебе умереть. Наоборот, живи, а то мне одному с этими гадами скучно будет. Не знаешь, кстати, когда они нас отпустят?
Она не знает, когда. Может быть, никогда.
