— Нет, никогда — это слишком долго, — воспротивился тесть. — Я на такое не подписывался. Хотя, конечно, питание здесь хорошее, ничего сказать не могу. Одна только проблема — с бабами.
Прости, Петрович, что не поддерживаю такой интересный разговор, сказала Женевьев, мне что-то совсем нехорошо. Тесть закивал: само собой, нехорошо, это мы очень понимаем. С другой стороны, кому сейчас хорошо? Ему, что ли, Петровичу? Так ему вообще хуже всех: две бабы рядом — а любить некого. Женевьев ему все время отказывает, а Катька вообще его дочь.
— Петрович, ты отлично знаешь, что никакая она тебе не дочь...
А если не дочь, почему она ему не дает? Может, потому что он противный и старый? Ну, противный немножечко, ну, старый слегка — так с паспорта, как и с лица, воды не пить. Все это дело десятое, был бы человек хороший. Вот именно, хороший. А ты, Петрович, нехороший человек — всех обманываешь, всех предаешь, всех подставляешь!
Петрович искренне удивился: ты это серьезно? Не замечал за собой такого. Всегда считал себя безобидным старичком, которого ненавидят злые люди.
— Это потому, что ты правды видеть не желаешь, — задыхаясь, сказала Женевьев. — А правда нужна, если хочешь перестать быть скотиной...
Петрович оцепенел. Что это с Женькой случилось? Сто лет от нее ничего не слышал, кроме комплиментов, а тут вдруг раз — и правду говорить. Но Женевьев сама не знала, что с ней. Она покраснела, дышала хрипло, говорила с трудом.
— Внутри... как будто все кипит. Как будто вулкан. Мне душно, Петрович... Я умираю! — вдруг закричала она и потеряла сознание.
Секунду Петрович глядел на нее, оцепенев, потом засуетился, захлопотал вокруг, стал дуть на Женьку, шлепать ее по щекам, хотел даже искусственное дыхание сделать, но не решился. Осмелился только кричать во весь голос: «Воды! Воды! На помощь!»
Но некому было подать воды, и на помощь тоже некому было прийти. Впрочем, не совсем некому, все-таки был тут человек, хотя надежды на него, извините, с гулькин клюв, совсем никакой надежды, и лучше, наверное, умереть, чем от такого человека помощь принять...
— Что ты орешь, старая обезьяна? — сказала Катя, заходя в комнату.
На обезьяну тесть не обиделся, его так трясло, что не сразу даже смог заговорить, пальцем только тыкал: вон, гляди... умирает наша Женька.
— Ну-ка, отойди... — Катерина отодвинула его в сторону, секунду смотрела Женевьев в лицо, потом положила руку. — Угу... Все понятно. Жар у нее. Как печка полыхает наша вечная женственность. Любимое у некоторых развлечение — болеть. То астма у нее, то жар, то еще какая-нибудь менингиома[9] головного мозга...
Она открыла встроенный шкаф, вытащила электронный термометр, снова подошла к Женевьев, покачала головой: эк ее раскочегарило, красная, как помидор. Термометр отдала тестю, на, сказала, померяй температуру, я сейчас вернусь.
Тесть запаниковал: как померяй, куда совать-то его? Катерина, разозлившись, посоветовала тестю сунуть градусник себе самому, да еще в такое место, которое приличным людям ни в сказке сказать, ни пером описать. А какая связь-то, не понял тесть, между моей этой... и температурой Женьки какая связь?
— Дураки вы оба, вот какая, — отвечала Катя, отняла у него термометр, поднесла Женевьев ко лбу, подержала недолго, глянула, нахмурилась.
Что там, не выдержал тесть, чего показывает. Пшиздец показывает, вот что, сказала Катя, сорок три градуса температура. Это то есть как, опешил Петрович, это выше нуля, что ли? Это разве такое бывает? Это ж верная смерть…
— А я о чем говорю, — она посмотрела на него неприязненно и пошла к двери.
Он всполошился. Погоди, куда? А если помрет? Катька, если она помрет у меня на руках? Не давай, равнодушно отвечала Катерина. Если помрет, Валера тебя сожрет живьем и костей не оставит.
И вышла.
— Ох, мать моя... — ошеломленно проговорил Петрович, со страхом глядя на неподвижную девушку. — Слышь, Жень! Ты не умирай, не надо. А то Валера, он ведь такой, он и сожрать может — и с костями, и без костей. Ну, не умирай, пожалуйста, очень прошу. Хочешь, на колени перед тобой встану, а?
Женевьев, однако, молчала. Глаза ее были закрыты, лишь полыхала розовым огнем нежная кожа. Решившись, Петрович потянул к ней руку, коснулся лица. Ему почудилось, что ладонь его обожгло исходящим от девушки жаром, он испугался, отдернул руку назад.
В комнату вошел Валера, за ним — Катерина. Секунду Темный смотрел на Женевьев, потом потрогал ее лоб, покачал головой. Какая температура?
— Сорок три градуса по Цельсию, — отчаянно выкрикнул тесть, — вообще непонятно, как она жива...
Да что ж тут непонятного, отвечала Катя, она же ведьма! И успокойся, наконец, не ори. Валера молчал, думал. Может быть, рана от удара на голове воспалилась? Но этого не могло быть, он лично заживил ее еще вчера. Тогда что? Банальная ангина, грипп? Но такие простые хвори не берут светлых высокого посвящения, у них сильнейший иммунитет. Черт возьми, только этого нам не хватало…
В комнату тихо, почти неслышно проскользнул Бусоедов, встал у двери, молчал, смотрел.
— Зашевелилась, — вдруг сказал Петрович.
