Сборище явно было эксцентричное, и Стефан ощутимо напрягся, разглядывая присутствующих. Слишком много в них было аристократичности и отчужденности для тех, кто борется за права угнетенных. Как-то по-другому он представлял этих борцов за справедливость, но сказать ни слова не мог. Еще этот таинственный девятый участник… Калеб, наоборот, получал удовольствие: вот он-то явно теперь не жалел, что пришёл, пожирая глазами собравшихся господ.
Черноволосая девушка повернулась к двери, около которой мостился бюст, и снова едва слышно произнесла:
— Идёт.
Стефан хотел было спросить, кто, но дальновидно промолчал, чтобы не привлекать сильно много внимания. Сейчас ему прояснят и эту деталь.
Пламя на свечах задрожало, словно порыв ветра ворвался в комнату. Стены, должно быть, похолодели еще больше. Трепет пронзил с ног до головы подвальную залу: казалось, сюда сейчас войдет какой-нибудь император тьмы и свершит инквизицию. Такая примерно была атмосфера.
Дверь отворилась, и в комнате из ниоткуда образовался силуэт. Стефан ощущал на коже благоговение перед таинственной сущностью: хотя, казалось бы, в комнате очутился человек. Он медленно прошелся вперёд и приблизился к столу: свет упал на него и теперь можно было узнать, к какому архетипу принадлежит он в этой веселой компании. Калеб сразу заприметил одну особенность: их (особенностей) у него вообще не было.
Ни характерных предметов гардероба, ни особенной гримасы на лице. Он был столь обобщён, что, казалось, тотчас смешается со стеной. Стефан мог поклясться, что уже точно видел на ком-то этот сюртук, а Калеб — что точно видел уже у кого-то такую улыбку. Часы пробили восемь, и деревянная птичка вылетела оттуда, громко визгнула пружинами, а затем спряmалась обратно, предоставив все пространство комнаты собравшимся.
— Здравствуйте, — в голосе его, ожидаемо, тоже не было никаких особых черт: ни хрипотцы, ни комичной высокости тембра. — Всех рад вас видеть.
Однако же, отчего-то все в комнате напряглись. Они теперь покорно молчали: кто-то склонил голову, а кто-то прикрыл глаза. В общем, не хотели встречаться взглядом с вопиюще обыкновенным молодым человеком.
— Я вижу много знакомых лиц, но, кажется, есть и новые, — он обратился взглядом к Стефану и Калебу. — Кто привёл?
— Я, — возникла Игнис после небольшой паузы.
Стефан услышал, как дёрнулся у неё голос.
— Что ж, давайте познакомимся. Вы скажете, что это ненужная формальность, но я предпочитаю знать, кто передо мной, — довольно хмыкнул вошедший. — Я — Ричард. Позвольте мне представить и моих товарищей: перед вами Линкольн…
Молодой человек в пенсне кивнул.
— Адам…
Тип бойкого вида подозрительно покосился.
— Моя душенька, Кассандра…
Девушка кокетливо сложила губки и одарила парней обворожительной улыбкой.
— Джонатан…
Пижон хитро улыбнулся.
— Игнис вам известна.
Она никаких телодвижений совершать вовсе не стала: суровая порода, ничего не скажешь.
— И наконец…
Ричард приблизился к незнакомке и взял ее за хрупкие плечи. Она едва различимо скривила лицо, но не отстранилась: терпеливо позволила ему наклониться.
— Октавия, моя жена.
***
Над поместьем разыгралась гроза, и тучи, не чернее самого неба в ночную пору, сомкнулись тугим кольцом. Октавия Винреско стояла у большого окна и, касаясь рукой стекла, умиротворенно смотрела, как месяц играет в прятки с ночным небом. Рука коснулась её плеча, она поникла главою, ощутив, как мерное дыхание расходится по её шее. Она смеряла пол испуганным взглядом.
— Скоро у нас будут гости, — его слова пленили ее хуже острого капкана.
Их гостиная, залитая светом, стала ей ненавистна. Поместье в глубине лесов заставляло сердце тосковать по настоящему дому. Ничего нельзя было сделать: она должна быть узницей, пока не сможет сдерживать себя.
Теперь она ненавидела свет солнца, ярко слепивший тусклые глаза; ненавидела музыку, хотя так раньше любила играть на фортепиано в присутствии людей; а больше всего ненавидела гостей, которые приезжали к виконту Бладшефту «отужинать». Всё говорили и говорили обо всём, а она сидела и корчила улыбку на воспаленных губах.
— Отчего твоей жене не сесть и не принять трапезу с нами? — голос Джонатана донесся до ее слуха.
— Я не голодна, спасибо, — тихо отвечала она.
Погруженная в тоску, Октавия даже не заметила, как господа и дамы уже прибыли в их поместье. За широким столом в свете люстры они заполняли комнату разговорами и смехом.
— Голубушка, ты же заморишь себя! — пропищала Кассандра. — Нам, упырицам, нужно особенно много есть: иначе превратимся в ходячий скелет. Правда, Игнис?
Игнис не отвечала ей и безучастно поливала кровью сырое мясо неразделанной туши. Октавию всё еще тошнило от запаха, распространявшегося по всей гостиной во время этих приёмов пищи.
— Скоро мы все здесь исхудаем, — протянул Линкольн. — Мы не сможем так долго обходиться домашним скотом.
— Ну мы же цивилизованные упыри, — проговорил Адам. Он провёл пальцам по своим зубам, ощутив, как они превращаются в клыки. — Не можем убивать людей, как они нас. Мы же сраные интеллигенты.
