— А ты знаешь, Ромась, — спросил он, — почему сельские колдуны сложили столько легенд о папоротниках? — Ответа не последовало; Северьянов возбужденно продолжал: — Потому что это самое древнее на нашей планете растение. Когда-то папоротники были гигантскими деревьями высотой с две-три красноборские колокольни.
Ромась далек был от северьяновской романтики.
— Ты, слышал, какой грохот стоял ночью в лесу? Говорят, Орлы за эту ночь навозили кряжей и бревен под самые застрехи.
— Недаром Маркел на вечорке за большевиков агитировал.
Приятели услышали впереди, за поворотом просеки, отчаянное понукание вперемешку с матерной руганью.
— Не везет у Кольки Буланка: навалил, должно, бедняга, через край в честь низложения правительства Керенского.
Слепогин длинной палкой бил по ребрам коня, тщетно прыгавшего после каждого удара в оглоблях. Но воз, с тремя свежими девятиаршинными бревнами, погряз в черном месиве просеки.
— Загубишь скотину! — задержал занесенную Слепогиным руку с палкой Ромась. Обойдя лошадь, Ромась положил ладонь на ее плечо под хомутиной. — Не будет из тебя, Колька, путного хозяина! Посмотри, что ты наделал? Плечо у коня горит — блин испечь можно.
Николай с раскрытым от удивления (он не ожидал этой встречи) ртом поднял свое красное конопатое лицо и уперся в Ромася красными слезящимися глазами. У ног его валялись ильмовые палки с концами, побитыми в мезгу о седелку, об оглобли, бока и спину Буланки.
— Навалился на дармовщинку? Видно, ты сочувствуешь большевикам только потому, что при них можно лес красть?
Николая прорвало:
— Что ты на меня кричишь?! Я трех лесин от этого чертова болота за ночь никак не оттащу, а Орлы, вон, и вся почесть Пустая Копань горы лесу за сегодняшнюю ночь навозили.
— Хватит вам ругаться, — подошел к ним Северьянов, — вы же свои люди! Развязывай, Коля, кривули!
— Ни за что на свете! — исступленно выкрикнул Николай. — Убейте на месте, не дам свалить бревна! — Потом, одумавшись, проворчал уже более спокойно: — Ромасю, вон, на хату талокой лесу навозили.
— А ты почему в волревком не обратился?
— Он, — ответил за Слепогина Ромась, — как и Орлы, видно, нашей власти при Керенском не признавал, а в ячейке, должно быть, состоял для виду! А теперь, когда Керенского спихнули, вслед за Орлами лес воровать поехал.
— Гордый, значит? — вскинул на Слепогина испытующие глаза Северьянов.
— Все воры гордые! — заметил Ромась.
Северьянов подошел к возу, развязал огромный узел лыко-пеньковой веревки над крестовиной кривуль. Ромась помог ему свалить одно верхнее бревно и увязать оставшиеся. Буланка как будто ждала этого, без понукания понатужилась, ударила плечами в хомут и потянула воз, хлопая широкими некованными копытами по черному тесту разъезженной лесной дороги.
— Свалишь бревна, — сказал Северьянов, — сейчас же, не медля ни минуты, на экстренное собрание ячейки!
— Я мигом верхом прискачу! — Слепогин поднял голову, поморгал слезящимися голубыми глазами и побежал следом за своей Буланкой.
Через несколько минут Северьянова и Ромася догнал Василь:
— Куракин вчера наших баб с клюквы прогнал, — сообщил он как самую важную новость. — Вылез змей из-под старой елки и как гаркнет бабам: «Анархию поддерживаете?! Двух недель ваш Ленин у власти не продержится. Вернусь, и тогда вы, — ткнул сатана рукой в елку, — будете, как вот эти шишки, висеть на сучьях в моем лесу!» — И скрылся леший в ельнике. За ним Ульяна подглядела — там его с лопатой и с каким-то кожаным ящиком на плече поджидал Корней Аверин.
— Что-нибудь в землю, подлюги, прятали! — пояснил Ромась.
Спустя полчаса Северьянов, Ромась и Василь подходили к зданию волисполкома. У крыльца стояли две оседланные лошади. У одной ноги, живот, стремена были сплошь залеплены дорожной липкой грязью; другая была под чистым новеньким седлом, с блестевшими серебром стременами — это бывший куракинский, а теперь волревкомовский рысак, на котором днями и ночами разъезжал теперь по княжеским владениям Вордак.
В здании волревкома, в зале, на скамейках сидело уже человек двадцать красноборских большевиков и сочувствующих. За перегородкой вокруг стола столпились члены бюро ячейки и ревкома. Вордак что-то горячо доказывал товарищам и, наконец, потеряв терпение, сорвал с своей головы папаху и бросил ее на стол:
— Тогда предлагаю отдать такой приказ: «Всей контрреволюционной своре в трехдневный срок свезти награбленный ими государственный лес к зданию волисполкома для дальнейшей раздачи беднейшему крестьянству и в первую очередь — безлошадникам».
Ромась первым зашел за перегородку:
— То и беда, что лес этой ночью воровала не одна контрреволюционная свора. Отберешь у богачей, свезешь сюда. Пока безлошадники развезут его, богачи обольют керосином и сожгут.
— Предупреждение резонное! — заметил тихо Стругов.
Вордак, встряхивая руку Северьянова, крикнул:
— А ты что скажешь?
