— Таиска, — встал со скамьи Шингла, — добрая девка, хоть и княжеского роду. Не смотрите, что она сейчас такая гордая. Всегда при встречах со мной первая мне поклон отдавала. А от моей образины, вам известно, все бабы, как от волчьей хари, шарахаются. Таиска еще маленькой девочкой со мной не боялась в лесу встречаться, когда по грибы и по ягоды ходила.
Никто, даже Ромась, не решился на этот раз поднять на смех Шинглу. Все знали, что Шингла никогда не лгал. Вордак встал и сказал:
— Подтверждаю. Верно.
Тройки агитаторов окружили Ковригина, раздававшего листовки. Остальные не спеша расходились.
«Неспроста она заявилась к нам», — думал Северьянов, сходя следом за Ромасем с крыльца. Вордак поджидал их возле ворот и внушал что-то Деме, недавно назначенному Струговым сторожем волисполкома. Дема молчаливо слушал Вордака с высоты своего саженного роста. Ему было лет сорок, не более. Борода темная, как сажа, курчавая и мягкая. Глаза убийцы.
— Ты? Дема! Лучший в волости бондарь, — почти кричал Вордак, — и не нашел себе лучшего дела, как подпирать исполкомовские ворота.
— Емельян, как понюхал мой кулак, — переступил с ноги на ногу Дема, — окретно[1] объявил: «Кончаю торговлю ушатами и оглоблями. Налогов, гырть, боюсь». Ну, а мне, Ляксеевич, самому в город возить мои бочонки и ушата не на чем. — В больших черных, до этого сверкавших преступными огоньками глазах Демы заиграла детская улыбка. — Сам знаешь, баба в соху меня впрягает, чтоб как-нибудь хоть ближайшие нивки взбурдулять.
Вордак набросился на Стругова:
— Товарищ предисполкома! Сегодня же находи себе другого сторожа! А ты, Дема, сию минуту шагай в имение Куракина. Именем революции назначаю тебя заведующим бывшей куракинской бондарной мастерской! И зашумит теперь у нас с тобой артельное бочарное дело! На весь уезд бочкотару поставлять будем!
— Премного благодарствую вам! — улыбнулся угрюмо Дема. И, сутуло наклонившись, зашагал по площади босыми ступнями в сторону выгона.
— Сегодня сам посторожу, — сказал Стругов, и вся компания тронулась следом за Демой. Вордак вел свою оседланную лошадь в поводу. По лицу его было видно, что горячая голова его уже полна новых созидательных дум и забот. Мимо них в легкой таратайке на поповом коне промчались к выгону Нил и Гаевская. На козлах за кучера сидел Володя.
Стругов посмотрел на Северьянова.
— Что у тебя с этой богомолкой? — Указал он на Гаевскую.
— Сам не знаю, что у меня с ней. Любить, может быть, не люблю, а отвязаться не могу. Ни разу со мной такого не бывало.
— Девка хоть куда! Жаль, что в церковь ходит и, говорят, богу очень старательно молится. О ней часто думаешь?
— Чересчур даже.
Стругов задумчиво и грустно замолчал, а Северьянов продолжал думать о Гаевской, о своем показавшемся ему сейчас глупом письме к ней. «Больше ни ногой в Березковскую школу!» И тут же кто-то перебил: «Врешь, подлец! Завтра же подцепишь на плечо свою берданку и побежишь».
Остановились возле хаты с обмазанными глиной углами, засыпанной землей до самых окон. Вордак кивнул на вросшие в землю окна:
— Дворец председателя волисполкома!
— То и добро! — заметил Стругов, как-то болезненно кривя лицо: рана его еще не зажила. — В таком дворце сон крепче.
— Завтра, — возразил с непреклонной решимостью Вордак, — я сам создам толоку из бедноты, отберем у красноборских кулаков наворованный лес, приволокем к твоей халупе и начнем строить тебе новую хату… хорошую хату.
— Лучшей агитации против Советской власти, — сердито обрезал Стругов Вордака, — трудно придумать. Организуем коммуну, семью перевезу, там на общих основаниях и жилье получу.
— Эх, чудак! Я бы в ночь эту работу провернул. А насчет твоей философии скажу одно: найди ты мне такую руку, которая себе добра не желает?
— Будем себе делать добро в последнюю очередь! — поддержал Стругова Северьянов.
Вордак забросил поводья на шею рысаку:
— Тяжелые слова ты сказал, но правильные! Против ничего возразить не могу. — Пожал торопливо, но горячо руки товарищам, вскочил лихо в седло.
— Да, — крикнул, поправляя папаху, — организую из куракинских батраков конный отряд местной самообороны! — и помчался в самую дальнюю куракинскую лесную дачу.
Северьянов вспомнил, как, заполняя анкету, Вордак коротко рассказал о себе: «Нас было восемь братьев, Два надела земли. В призывном возрасте каждый брат отдавал свою четверть надела старшему брату и уходил в солдаты, а потом в шахты. Мои братья, покинувшие деревню, все стали шахтерами. Я еще до ухода в армию отдал свою четверть надела и бессменно батрачил у князя Куракина».
Минут через сорок Северьянов был у себя в школе, а часу в десятом вечера укладывался спать, чтоб завтра чуть свет встать и идти со своей тройкой в имение березковской помещицы составлять опись имущества. Надо было организовать охрану имения, а главное — хлеба. Беднота в те дни голодала. Из города уже требовали хлеб для армии и рабочих. Мелкими стычками на широкие просторы России выходила гражданская война. Все красноборские большевики и сочувствующие мобилизовались и жили на казарменном положении.
