На крыльце здания управы, окруженный эсеровским волостным активом, стоял лучший оратор уезда гимназист 9-го класса Салынский. Его друг, корытнянский помещик Качурин, стоял за ним.
— Граждане! — продолжал Овсов. — Группа предлагает в состав президиума следующих товарищей… — Овсов прочитал эсеровский список в тринадцать человек. — Какие будут замечания по данным кандидатурам?
Из толпы к подмосткам выдвинулся Северьянов.
— Прошу внести в список Силантия Маркова и голосовать предложенных вами кандидатов поименно.
— Правильно! — прокатилось в толпе. — Пиши Силантия Маркова! Всем известный хлебороб!
— По двести пудов с десятины намолачивает.
— Северьянова! — пальнули орудийным залпом красноборцы, сгрудившиеся плотно в левом крыле толпы.
— Пиши Северьянова! — выкрикнул после всех и злее всех Ромась, зорко следивший за тяжелой рукой Овсова, который охотно записал Силантия, но, прежде чем записать Северьянова, обменялся косым взглядом с Салынским. Повторные с нарастающей силой выкрики заставили Овсова все-таки записать в список Северьянова, Романа Усачева, Вордака и Стругова. На крыльце корытнянской земской управы не на шутку встревожились. Сторонники эсеров в толпе кричали и требовали прекратить запись. На помостки вскочил солдат в короткой шинели с пустым правым рукавом. Вскинув злобный взгляд на Овсова, который давил мясистой ладонью на ухо колокола, резанул с издевкой:
— Ага! Нашел черт ботало, да и сам ему не рад! Пиши тех, которых народ диктует, а не твоих подпевал. Довольно мы вашего звона наслушались. Теперь желаем знать программу большевиков. Товарищи, посадим в президиум всех новых выдвинутых кандидатов. Они нам растолкуют, как землю у помещиков отобрать! — Солдат-инвалид спрыгнул с подмостков и исчез в толпе. Корытнянские эсеры не ожидали от красноборских большевиков такого стремительного натиска. Но Салынский, так легко разогнавший здесь ревком и удерживавший до сих пор власть земской управы, не растерялся. Он был уверен, что только его партия знает душу мужика и что мужик по природе своей доверяет только эсерам и пойдет только за ними. С этим убеждением бородатый гимназист поднялся из-за стола и вышел к трибуне, когда Овсов предоставил ему первому слово.
— Большевики узурпировали, власть! — прозвенел его чистый, красивый тенорок.
В городе уездные барышни, чиновники и гимназисты отвечали каждый раз на эти слова дружными аплодисментами, но здесь могильную тишину прорезал голос из президиума:
— А что это такое означает: узурпировали! — чуть приподнялся Силантий.
— Захватили силой власть, — бросил в толпу Салынский.
— Только-то! — ухмыльнулся Силантий. — А в народе такой слух: будто большевики не своей, а нашей силой эту власть взяли и в деревне нам, а в городе рабочим передают.
— Правильно!!
— А в Корытне до си буржуйская власть нами распоряжается!
— Прошу не перебивать оратора! — выпалил медным горлом Овсов.
— Мы не желаем этого белорукого слушать!
— Долой карателя!
Салынский, просчитавшись на самой, как ему казалось до сих пор, выигрышной фразе о большевиках-захватчиках, быстро пересел на другого своего любимого конька, — он призывал не торопиться с захватом помещичьих земель, вынести на суд всенародного учредительного собрания давние споры крестьян с помещиками, под конец устрашал братоубийственной гражданской войной. Но как раз в этом месте, где он ожидал перелома в настроении толпы, звенящий его тенорок опять утонул в выкриках:
— Ошиблась кума, не с той ноги плясать пошла!
— Наплюй, Силантий, этому молокососу в бороду!
— Просим красноборских большевиков на трибуну!
— Граждане, — пытался овладеть вниманием толпы Салынский, — вы же нарушаете свободу слова, завоеванную кровью честных революционеров!
— Ишь ты, смеется! Ты к нему спиной, а он к тебе рылом!
— В управе небось наоборот!
— А кто нам карателями рот затыкал?! Кто нам ревком разогнал?!
«Что случилось?» — думал Салынский, занимая свое место в президиуме. Силантий, не ожидая, пока его вызовет председатель, вылез из-за стола.
— Гражданин предыдущий, — улыбнулись с ехидцей маленькие черные глазки, — хотел отколоть нас от рабочих. А спросите-ка у него, с кем он сегодня утром чай пил?
— С помещиком Качуриным! — крикнул солдат-инвалид в толпе.
— Вот потому он нас от рабочих откалывает и с панами в союз зовет.
— Теперь все паны с нами ласковы стали!
— Панская ласка не коляска, — возразил с спокойной хитрецой Силантий, — не сядешь и не поедешь! — Нащупал в толпе кого-то взглядом: — Аксен Потапов! Брат у тебя, который в Щербиновке, кто будет?
— Нагольный шахтер, двадцать лет кайлом под землей долбает.
— А у тебя, Семен Войткевич?
— Токарем смальства на Путиловском!
— А ты, Герасим Шматков? Что скажешь?
— Два моих брата в Бежице на заводе. Один оглох, его и зовут там глухарем. Всю жизнь котлы клепает.
Силантий обвел толпу прямым взглядом, скрывающим какую-то неожиданную для его противника мысль:
— Ответьте на мой вопрос! — обратился он к Салынскому.
— Пожалуйста!
— Где супонь бывает, когда коню хомут надевают?
Подброшенный взрывом хохота Салынский вскочил со своего места:
