Северьянов проверил, заряжена ли винтовка, и поставил ее у изголовья кровати. Подвинул лампу на край стола, начал быстро раздеваться. В дверь каморки кто-то осторожно постучал.
— Войдите!
В комнату робко вошла Ульяна, молодая солдатка, младшая сестра жены Кузьмы Анохова.
— Я вас побеспокоила? — потупила она бойкие глаза.
— Пожалуйста, садитесь! — пододвинул Северьянов табурет, который только что приготовил для своих гусарских брюк и гимнастерки. — Чем могу быть полезен?
— Письмо мужику моему пришла попросить написать!
Северьянов знал, что муж этой солдатки пропал без вести, но не удивился, так как за последнее время был не один случай, когда пропавшие без вести мужья неожиданно присылали письма своим женам.
— Мой хозяин объявился. Письмо прислал, — выговорила, не поднимая глаз, Ульяна. — Пишет, что из плена границу перешел, да свои задержали.
Северьянов быстро выдрал из новой ученической тетради несколько листков и приготовился писать со слов самой Ульяны: так он обычно писал письма солдаткам. Ульяна села на предложенный ей табурет, облокотилась одной рукой на стол, прислонила щеку к ладони, пригорюнилась и грустно вскинула на учителя свои небольшие серые глазки. Диктовала, сопровождая вздохами каждую фразу. Северьянов исписал уже три страницы и, наконец, вывел размашистым почерком: «И еще раз низко кланяются тебе батюшка, и матушка, и я, верная по гроб жизни, горячо любящая тебя твоя жена Ульяна Старовойтова». С радостью, что, наконец, освободился от очень нудной обязанности, передал письмо Ульяне.
Ульяна приняла письмо и тут же медленно скомкала его в горсти, улыбаясь смелыми и открытыми глазами, в которых светилось сознание женского превосходства над глупым и доверчивым мужчиной.
— Что это значит, Ульяна? Зачем ты скомкала письмо?
— Какой ты недогадливый!..
Красноборские большевики в несколько дней взяли на учет имущество всех имений волости, реквизировали продукты, создали отряды местной самообороны из бедноты и батраков, включив их в состав революционного волостного отряда и поручив им охрану имений и конфискованного хлеба. Батракам бывших имений назначен был месячный паек, а деревенской бедноте установили каждому двору в отдельности размер продовольственной помощи до нового урожая.
Все эти и другие дела перебирал в памяти Северьянов, возвращаясь сумерками лесной дорогой из Березок в свою Копань. Он только что провел в Березках собрание батраков и крестьян. Очень много говорилось на этом сходе о судьбе имения. Одни предлагали разделить по живущим душам, другие — по трудовой норме панскую землю между березковскими крестьянами и батраками, третьи нарезать участки желающим выйти из деревни на хутора, а в Березках провести передел надельной крестьянской земли; были и такие, которые требовали организовать в имении коллективное хозяйство. Много пришлось Северьянову потратить сил и слов, чтобы убедить, наконец, березковцев принять последнее предложение.
К Гаевской он не зашел, потому что было поздно, а главное — в последние дни не было у него желания видеть ее. Не просветлялась, а отягчалась душа его от встреч с этой девушкой. Разговоры с ней как-то угнетали сердце, а мозгу не давали пищи. Северьянову хотелось высказать себя любимому человеку, но он сомневался: поймет ли? Может быть, в душе посмеется над самым для него дорогим.
Под ногами хрустел мелкий валежник. В лесу сгущалась темнота. Придавленный грузом дум, Северьянов то и дело сбивался с лесной стежки. Кто-то дружески советовал: «Хватит, Степа, перебесился. Женись на Гаевской, успокоишься!» Налетел на сухой высокий пень. «Тьфу ты, пропасть! Недаром в народе в черта верят. Ведь вот он, нашептывает сейчас мне!» Пахнуло теплым запахом распаренного дерева. Стежка в этом месте проходила почти рядом с лесной парней, где гнул полозья для саней и ободья для колес Кузьма Анохов.
Через полчаса звонкие удары топора вывели Северьянова из суматошного раздумья. Он остановился, осмотрелся, прислушался: удары топора смолкли, зажвыкала тихо и равномерно пила.
— Зря вы эту ячейку создали! — выговорил кто-то незнакомый и осторожный. — Будет она теперь пчелиное жало свое везде совать. Вот, говорят, где нет этих ячеек, там народу сейчас полная воля дана: бери, что хошь, лишь бы рука твоя достала.
— Ты что ж, на смертоубийство нас толкаешь?! — возразил сурово чей-то показавшийся Северьянову знакомым голос. Швыканье пилы затихло.
— А по-моему, чего там левшой сморкаться? — вступил полный бесшабашной удали тоже знакомый голос: — Отрубил, да и в шапку!
Северьянов вспомнил, какой могильной тишиной ответили на сходке березковцы, когда он, разъяснив им Декрет о земле, прочитал в предложенной резолюции: «Имение самочинно не делить, поступить с ним по декрету Советской власти». В памяти встали преданные лица батраков березковского имения, заступивших на ночное дежурство по охране хлебных амбаров, сенных сараев и риги, окруженной ометами пахучей соломы. «Эти не подведут и не предадут!»
