— Как вам не стыдно! Целый день пробыли в Березках, не зашли и теперь обходите!
Северьянов молча поздоровался с ней, с Дашей, Нилом и Володей.
— Сима, — сказал Нил, — жена Качурина давно желает с тобой познакомиться.
Гаевская посмотрела в лицо Северьянову и потупилась. На щеках ее вспыхнул румянец. Она отказалась идти к Качуриной.
— Жаль! — Нил попрощался со всеми общим поклоном.
В широкой гостиной Качурина кроме самого хозяина и Салынского Нил застал Анатолия Орлова и Овсова. Салынский нервно шагал взад-вперед по кроваво-черному ковру перед столом. Качурин, худощекий мужчина лет тридцати пяти в шубе на лисьем меху с каракулевой шалью, и поручик Орлов в шинели с пустым рукавом сидели в мягких креслах. Овсов стоял шагах в трех от порога, держа фуражку за спиной. Заметно было, что он тяготился этой компанией и собирался покинуть ее. Богатырская фигура эсера из мужиков с огромной, стриженной по-солдатски головой отражалась в двух противоположных зеркалах от пола и до потолка. Овсов смотрел то на огромную люстру над столом с сотней хрустальных висюлек, то на лихорадочно шагавшего уездного вождя. Иногда он поднимал глаза на огромный шкаф-часы с черными человечьими руками вместо стрелок, указывавшими время на сияющем бронзовом циферблате.
— Вам надо сегодня же уезжать отсюда! — выговорил, наконец, обращаясь к Качурину, Салынский. — Здесь вам нельзя быть больше ни минуты. Народ взбесился. Можно всего ожидать.
Качурин переглянулся с Орловым, потом перевел со сдержанной досадой взгляд на часы, на люстру, на огромную картину, изображавшую голых женщин у ручья, возле куста цветущей сирени. «А куда все это прикажете спрятать?» — вопрошал его печальный взгляд.
— Дней на пять раньше вы должны были бы сказать мне это! — возразил он тихо Салынскому.
— Ты во всем виноват! — закричал вдруг Салынский на Овсова. — Писал, что мужики большевиков к зданию земской управы на ружейный выстрел не подпускают. А что на деле получилось!? Эх вы, горе-народник!
— От большевистской заразы, — выговорил с громовой ударной силой в голосе Овсов, с какой он разговаривал с мужиками на митинге, — наши теперешние эсеровские пилюли не спасают. Надо менять рецепты. Учиться у большевиков! Сейчас мы оказались без армии, но в городах голод. Скоро большевики начнут отбирать у крестьян хлеб. Надо выбросить мужицкие лозунги, которые начисто, отмежевали бы мужика от помещика. Народ валом повалит к нам. А сейчас в лесной глуши создадим отряды народных партизан…
— Мой брат, — вставил с достоинством Орлов Анатолий, — с двенадцатью преданными нам людьми уже ушел в лес. Я тоже скоро последую за ними.
— Коли гражданин Качурин, — ухмыльнулся нагло Овсов, — всерьез перешел на сторону мужика, пусть поживет с Маркелом в лесных землянках. — Овсов наградил Салынского язвительной усмешкой, широко раскланялся всем и вышел.
Над зубчатым срезом леса, на зеленом небосклоне висел большой красный шар солнца. Казалось, оно не хотело ложиться под черное одеяло ноябрьской ночи. Из середины деревни доносился шум голосов и пение загулявших людей.
— послышался хмельной женский голос, —
С пьяной лихостью отвечал молодой мужской:
На полдороге от деревни до школы мужчина в солдатской шинели с винтовкой за плечами вел под руку молодую женщину, совершенно пьяную, в расстегнутом осеннем пальто, под которым пестрил нарядный сарафан. Женщина безвольно махала рукой с зажатой в горсти косынкой:
— Вы и на сходе были с винтовкой?
— Нет, я ее оставил у одного крестьянина-бедняка.
— Ха-ха! Иду домой под большевистским конвоем!
— Серафима Игнатьевна!
— Что?! — девушка выпрямилась и попыталась вырвать свою руку из цепкой солдатской ладони. — Опять наставления?!
— А я могу и без наставлений, — жестко выговорил спутник учительницы, — завтра соберем волисполком, обсудим ваш поступок и уволим.
— За что? Ах, да! Учительница Гаевская, вместо того чтобы пойти на собрание по учету излишков хлеба, пошла на кулацкую свадьбу, назначенную с целью сорвать это собрание, и напилась… в стельку! За это вы, конечно, можете уволить, арестовать и расстрелять. Я теперь в вашей полной власти. Делайте со мной, что хотите. Я готова любой ценой платить за свой поступок! — Сима прижалась к руке своего спутника и заплакала, вытирая косынкой хлынувшие из глаз слезы. Северьянов зябко вздрогнул: «Что ее заставило пить окаянный самогон? Что произошло у них с Нилом?»
— Я очень несчастная! — будто отвечая Северьянову на его мысли, прошептала Гаевская. — Делайте со мной, что хотите!
— Зачем, Серафима Игнатьевна, вы в город ездили?
