По заснеженному полю темнела узкая полоса дороги. «Сколько людей сейчас бродит, — мелькнуло в голове Северьянова, — на длинных, успокаивающих дорогах наших, как мы когда-то бродили с Федором Клюкодеем». Улыбающееся лицо холодной вечерней зари напомнило ему, как они с Гаевской с вечера и до рассвета ходили по песчаной лунной дороге над кручей, провожая друг друга. В те замечательные мгновения ему казалось, что он нашел, наконец, ту, с которой душа в душу может смело идти в любую жизнь. И неожиданно для себя заговорил сейчас с удивившим Гаевскую чистым чувством красоты о любви. Гаевская слушала, улыбалась: ей хотелось, чтобы он обнял ее. Она смотрела на него, как на милого, одержимого чудака. Лучистые глаза ее с ласковым блеском говорили: «Ну, люби же! Люби!» Наконец Сима перестала улыбаться, слушала с отчаянием внезапной решимости пойти на все.
Не сразу понял этот взгляд девушки Северьянов, но, заметив на ресницах ее слезинки радости и готовности все выстрадать и принять, он в минутной внутренней борьбе, опять охватившей его, представил себе живо судьбу его отношений с Симой. «Угар улетучится, а потом я ее не буду даже уважать. У нее позор, а у меня на совести подлость» — и вслух:
— Мне пора, Серафима Игнатьевна!
Гаевская медленно опустила глаза с блестевшими слезинками на ресницах. Отвечая вяло на прощальное пожатие его руки, она тихо вымолвила:
— Со мной вам скучно.
— Я не умею скучать. — О том, что его после встречи с ней часто гложет тоска, Северьянов умолчал.
Гаевская смотрела ему в лицо. Глаза ее выдавали сосредоточенное напряжение мысли.
— Вы, конечно, накажете меня? — выговорила, наконец, тихо.
— Накажем, но не очень. — Северьянов вспомнил свое состояние после выпитого им стакана спирта на Маркеловом хуторе.
— Нет, вы уж накажите как следует. А то подумают, что я откупилась!..
— Все равно теперь подумают! — улыбнулся Северьянов. Если бы Степан, отделавшись легкими сабельными царапинами, только что прорубился через неприятельскую кавалерию, он не чувствовал бы себя таким героем-победителем, каким считал себя, удаляясь от школы в сторону черневшей стены темного леса. Шел быстро, не оглядываясь, и, только переступив границу между полем и опушкой леса, обернулся. Черный силуэт школы врезался в синий бледноватый небосклон. В окне учительской комнаты горел красный свет. «А может быть, зря я сегодня убежал?!» — проползла холодным ужом мысль и тут же вспыхнула другая: «Грязненький ты, Степа, человечишка! И других пачкаешь собственной грязью!» Северьянов перевел взгляд на деревню. В сторону леса из околицы выкатились четыре темные фигуры. Одна из них отделилась, подняла руку над головой, и высокий пронзительный тенор взвился над поляной:
Песню живо подхватили пьяные молодые голоса. Полная удали и затаенной грусти мелодия подчинила себе все ночные звуки леса, поля и недалекой деревни. Северьянов щелкнул затвором винтовки, досылая патрон, и, поставив курок на предохранитель, вскинул ремень на плечо. В запевале он узнал Слепогина Николая, который по его поручению с целью разведки присутствовал на кулацкой свадьбе, устроенной богачами, чтоб сорвать деревенскую сходку. «Нализался, стервец!» — подумал о нем Северьянов. Шел не торопясь, была мысль подождать веселую компанию, но потом раздумал и зачастил.
Кругом стоял молчаливый и строгий по-ночному лес. Пройдя лесной тропкой с версту, Северьянов вдруг остановился. Ему почудилось, что на него из темного леса смотрят два синеватых огонька. Сбросил ремень с плеча. Огоньки скрылись. Но в самой середине чащи, где лесная тропа вилась мимо глухой омшары, ему пришлось опять остановиться. Два неподвижных фиолетовых светлячка загорелись впереди и на этот раз упорно не исчезали, потом поднялись, опустились, будто кто махнул двумя фонариками, и исчезли. Через минуту загорелись снова, но гораздо ближе и не на тропе, а чуть в стороне.
Северьянов вскинул винтовку и выстрелил. Огоньки мгновенно погасли…
В своей прокуренной дымом козьих ножек каморке, лежа в кровати, гадал: «Был ли это волк или ему, как и перед тем, только почудилось?» Заснул крепко. Утром, чуть свет, встал с постели. Подходя к рукомойнику, перед окном, на снегу увидел распластанного во весь свой огромный рост лобастого матерого волка с рыжеватым по спине отливом. Волк как бы силился подняться на вытянутых вперед передних лапах, все еще будто собираясь ползти дальше к крыльцу школы. «За мной гнался, — подумал Северьянов, — да я бежал, видно, здорово! Кабы этакий на плечи взвалился?..» Скрип двери перебил мысли. Прося принесла крынку молока и две горячие лепешки; следом за ней в каморку зашел Слепогин Николай.
— Видал? — хотел похвалиться ему Северьянов, кивая за окно.
— Это мы вам приволокли! — хитро заморгал слезившимися глазами Слепогин и рассказал историю с волком.
