— С Нилом? — уточнила с улыбкой Гаевская, и ее карие глаза заиграли, заискрились. — Наконец-то спросили, зачем? — и крепко-крепко прижала к себе руку Северьянова: — Ведь вы теперь наш учительский волостной комиссар! Вы имели право у меня тогда спросить, когда разрешали закрыть школу на два дня. Я обязательно спросила бы.
Северьянов молча вел пьяную учительницу и, уже не слушая ее, думал с какой-то жгучей болью: «Может быть, ездила с Нилом кутнуть?» — на мгновение поверил в свое мрачное предположение, и на душе сразу стало легко: «Не та! и из сердца вон». Но стоило ему усомниться в своей догадке, снова увидеть ее такой, какой создал в своем пылком воображении раньше, — в груди опять заныло с прежней сладкой и мучительной болью.
Сима что-то говорила, шептала, словом, изливала свою душу. Прислушавшись на мгновение к ее лепету, Северьянов вдруг с каким-то льдом в груди ощутил, что эта пьяная девушка куда опытнее его. Ему вспомнились чьи-то слова: «Пусть женщина до самых последних дней своих будет в чем-то неопытна. Это ее украшает. И девушку ведь то и красит, чего она не знает. А на торной дороге трава не растет». Северьяновым овладело желание заставить Гаевскую всеми доступными ему средствами сказать о себе всю правду… Он не знал еще волнений истинной любви.
— Вчера ночью, — встрепенулась вдруг Гаевская, — Маркел Орлов со своей бандой ломился ко мне в школу, требовал открыть им класс для проведения экстренного собрания красноборских народных партизан. Я сперва очень струсила, а потом выругала его. А он, нахал, под окном стоит и поет:
И опять: «Серафима Игнатьевна! Открой! Ночку проведем — на всю жизнь воспоминания!»
— Вы открыли?
— Нет. Долго под окнами грозились, кричали: «Боишься Северьянова! Скоро мы его кокнем! Лучше открой! А то и тебе та же участь будет!» — Гаевская примолкла, отдышалась. — Вы их не боитесь?
— Дешево меня они не возьмут.
— Неужто у вас рука не дрогнет в своих стрелять?
— То-то и дело, Серафима Игнатьевна, что это не свои. Стоим мы с Маркелом на одном поле, да на разных концах. А коли у поля стал, так бей наповал.
Гаевская остановилась, повязала голову косынкой и выговорила с грустью:
— В Питере рубят, а к нам, в Березку, щепки летят!
— Я бы сказал, в Питере молнии сверкают, а у нас здесь полыхают зарницы! — улыбнулся Северьянов. — Вы очень испугались Маркела?
— Совсем нет. По настроению я на нож полезу. Я никого не боюсь, кроме…
— Кроме кого?
— Кроме бога и вас!
Гаевская опустила глаза. Щеки ее запылали.
В полумраке своей комнаты, сняв с помощью Северьянова пальто, она почувствовала себя хозяйкой и, казалось, чуть отрезвилась: надо же принять гостя! Она прошла легкой, неожиданно ровной походкой к этажерке, пошарила там рукой и объявила:
— Сторожиха унесла спички. У вас есть?
— К сожалению… некурящий.
— Что вы стоите? — Гаевская подошла к Северьянову. — Раздевайтесь! Я вас угощу чаем.
— Как же вы угостите без огня?
Гаевская пошатнулась и, чтобы сохранить равновесие, прислонилась к широкому переплету оконной рамы. Обратив к окну пылавшее лицо, залюбовалась небом, вышитым гладью вечерней зари. Грудь беспокойно поднималась и опускалась. Северьянову чудилось, что он слышит удары ее сердца, что Сима будет очень счастлива, если он сейчас зацелует ее до потери сознания, подхватит и понесет вот на ту, сверкающую белизной своего покрывала, кровать. Северьянов закрыл глаза. Но и с закрытыми глазами он видел красивые плечи, женственные очертания стройного девичьего тела.
«Зачем беречь, если она сама себя не бережет? — промчалось в голове. — Берегут береженое, а такое?..» Судьба Северьянова сложилась так, что в пятнадцать лет он уже испил полную чашу унижений и горя, бродя по самому дну жизни. До сих пор было так, что к общению с женщинами его побуждало лишь одно желание забыться в опьяняющем хмелю плотской страсти. В казарме, и особенно на фронте, Северьянов шел по проторенной солдатской дорожке: «Не сегодня, так завтра пуля в лоб, значит, и кати головней по дороге!»
Глядя на Гаевскую сейчас, он подумал, что у нее, наверное, есть братишка, такой вот, как и он, Северьянов, а может быть, и не один, что она, бедная, запуталась в поисках своего счастья, своих маленьких радостей… Только тогда Северьянов сделал несколько шагов к окну, когда почувствовал, что накатившийся и чуть не сбивший его с ног хмель прошел. Ему по-человечески вдруг жаль стало Симы. Захотелось сказать ей что-нибудь хорошее, чистое, по-настоящему красивое, как вот это замечательное небо за окном.
— Хорошо сегодня заряет, не правда ли, Серафима Игнатьевна?
— Я часто любуюсь зорями из своего окна. Над лесом у нас зори бывают очень красивые.
