— Малое смирение, Сергей Ильич, поборает великую гордыню, аки Давид Голиафа.
— Прохлопали вы с поручиком Орловым и Давида и Голиафа.
— Анатолию наши мужики в хвост перышко воткнули.
— А почему?
— Зазнался. Возомнил себя Голиафом, не преклонился народу. Народ же и до сего времени не всегда покорно шапку перед начальством снимал, а теперь желает, чтобы оное перед ним снимало.
— Овсов всех вас обставил. К большевикам втерся в доверие: председателем Корытнянского Совета оставили, а руками Маркела против них же армию в лесу вколачивает. Придет судный день: ему будут пышки, а вам шишки!
— Ладно, Сергей Ильич, хватит о политике! Налей стаканчик живой водицы да захвати гитару! Овсов порядочный нечестивец! — Дьячок перекрестил поставленный перед ним стакан водки. — Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его, а мне на людей бы глядеть ясным соколом! — Выпил. — У меня, Сергей Ильич, святое правило: чего в других не люблю, то и сам не делаю. Дай гитару! — И мягкий, задушевный бас поплыл по комнате:
Над лесом полоска зари стала уже раза в два шире и не розовая, а светлая, с легкой позолотой. Почтарь вкрадчиво подошел к дьячку, когда тот, кончив песню, задумался.
— Метрические книги из церкви изъяли?
— Изъяли.
— Скоро и церковь закроют!
Умные, большие серые глаза дьячка смерили почтаря боковым взглядом.
— Стругов предложил мне вчера стол, шкаф и принять у попа метрические книги, вести запись гражданских актов.
— И ты согласился?
— Согласился.
— Ну, помяни мое слово! Свалят эту власть и повесят тебя Орловы на первой горькой осине.
— У меня по этому вопросу другое мнение. Помнишь, карателей мы ждали? Батя ни в какую не хотел пускать большевиков на колокольню. Я и Володя убедили его не препятствовать. Каратели показали пятки, а нам теперь не стыдно Советской власти в глаза смотреть, понял?
— Понял. Только богачи проглотят большевиков.
— Не проглотят! Живоглотам, Сергей Ильич, аминь, а большевикам — многие лета! — Самаров как вывел последние два слова, что в окнах зазвенели стекла. Почтарь задумался. Дьячок продолжал: — Вспомни-ка, как большевики выборы в учредительное собрание проводили: дети-школьники на всех перекрестках каждому прохожему вручали их листовки и взывали ангельскими голосами: «Тети и дяди, голосуйте за список № 7». А ведь устами младенцев глаголет истина! — Дьячок встал. — Овсов партию левых эсеров организует. О Маркеле я ничего не ведаю! Давай пилу и топор!
Почтарь поднялся.
— Отработай хоть половину того, что я израсходовал на заполнение твоей бездонной утробы. Кто за тебя сегодня на клиросе часы читает?
— Друг мой юный, Володя. Все гласы и тропари на высокой ноте отбарабанит!
Дьячок ушел с пилой на плече и топором под мышкой. На дровосеке под доровой крышей его поджидал сторож почты, он же истопник и дворник, жилистый, сухопарый старик с блеклыми глазами. Хукая в ладони, он танцевал и постукивал мерзлым лаптем о лапоть. Только что успели пильщики положить на козлы трехаршинный березовый чурак, к почте шумно подкатило десятка полтора розвальней. С передних саней соскочили Ромась, Вордак и Северьянов. Все трое были вооружены винтовками. Их сани свернули к крыльцу почты и остановились. Остальные подводы с шумом и говором бойцов волотряда помчались в Красноборье. Северьянов, очистив ствол своей винтовки от налипшей соломенной трухи, постукивая подошвами сапог о звонкие деревянные ступеньки, взбежал на крыльцо. Через небольшой тамбур прошагал в узкую прихожую, которая отделялась от почтовой конторы перегородкой с маленьким волоковым окошечком.
Ромась уселся на длинную скамью и начал перематывать смерзшиеся онучи. Вордак с Северьяновым стали ходить по узенькой длинной комнатушке, толкая друг друга плечами при встречах. Сделав три-четыре конца, оба как по команде остановились. Вордак приставил винтовку к стене за спиной Ромася и постучал в закрытое окошечко.
— Кто там? — сердито отозвался почтарь.
— Свои, открой!
Окошечко открылось. Сперва высунулся бледный подбородок, затем черные усы:
— Ах, это вы? — Глаза почтаря забегали, выражая собачью преданность. — Заходите, заходите, товарищи, сюда!
— Зайдем? — подмигнул Северьянову и Ромасю Вордак.
— Мне и здесь хорошо! — возразил Северьянов, начавший снова мерить пол широкими шагами.
— А мне и возле холодной печки не жарко, — отозвался Ромась, завязывая под коленом оборину.
— Ну, так я один, к начальству поближе! — Вордак зашел за перегородку: — Почта опаздывает?
— Кто ее знает! У нас телефона нет.
— Октябрьскую революцию совершили, а у тебя телефона нет! Тряхни по-большевистски начальство, проведут. Надо требовать, а не ждать!
— Нас приучили ждать! — осторожно возразил почтарь. — Мы люди терпеливые.
— Всякому терпению бывает конец!
— Конечно, и сырые дрова загораются!
— То-то ж! Надо, Сергей Ильич, действовать с большевистской верой в свое правое дело! А правому за честь хоть голову с плеч.
Почтарь вздохнул:
— Добро тому, кто верует.
— А ты что ж, Советской власти не веришь?
