– Товарищ командир! – обратился он к Добролюбову. – В двух километрах юго-восточнее замечена группа противника численностью в шестьдесят человек. Движутся целенаправленно в нашу сторону, здесь будут примерно через час. Боевое охранение не выставляли, разведчиков вперёд не отправляли. Судя по снаряжению, это десантники. Тяжёлого вооружения нет, только стрелковое – автоматы и три пулемёта.
– Это почему, интересно, они так в наглую прутся? – удивился Сергей.
– Потому что точно знают, куда идут и уверены, что здесь никого, кроме диких зверей, – ответил я. – Наверное, провели воздушную разведку и заметили обломки своего самолёта.
– Теперь понятно, – согласился командир. – Выходит, они целую роту сюда отправили. Да, хреново. Перевес явно в их сторону. Что делать будем?
– Атаковать, – ответил я и спросил Бадму, где китаец Хуа Гофэн.
– Остался следить за американцами, – ответил снайпер.
– Как это? – нахмурился опер. – Ты его одного оставил? А если он переметнётся к противнику?
– Нет, – коротко улыбнулся Жигжитов. – Он сказал, что хочет нам помогать. Японцев ненавидит, американцев не знает и не верит. Думает, они с японцами заодно.
«В принципе, так оно и будет через несколько месяцев и на долгие десятилетия, – подумал я. – Потому не надо китайцу ничего объяснять».
– Кому это «нам»? – спросил Добролюбов.
– Ну, нам, русским, – ещё шире растянул рот в улыбке Бадма, и я невольно фыркнул. Да уж, с его плоским бурятским лицом он тот ещё житель средней полосы России.
– Как это вы нашли общий язык? – поинтересовался командир недоверчиво.
– Мы на языке жестов.
– Ясно. Что делать будем? – посмотрел на меня Добролюбов.
– Обороняться. Они сначала попробуют взять нас нахрапом. Но бить по бомбе побоятся, потому у нас есть шанс дождаться подхода своих. Устроим пиндосам вторую Брестскую крепость!
– Полосам? – удивился лейтенант.
– Ну… это мы так их назвали… На Первом Украинском фронте, – соврал я. Не стану же рассказывать, что слово пришло в русский язык из Сербии, где пиндосами стали называть американцев, которые бомбили Югославию. До этого ещё много лет, а теперь вообще неизвестно, случится ли такое вообще.
Добролюбов приказал Бадме вернуться за китайцем и привести его сюда. Сами пошли в почти готовый опорный пункт – готовиться к прибытию американского спецназа.
Снайпер вернулся через минут сорок и хмуро доложил, что нашёл китайского охотника. Мёртвым. Убит точным ударом ножа в основание черепа.
– Профессионал действовал, – догадался я, изучая взглядом выражение лица Жигжитова, где вместо привычной азиатской невозмутимости и даже какой-то отрешённости мелькала едва заметная тревога. Мне почему-то показалось, что боец уже и себя, и весь отряд записал в покойники. Такое же выражение было у индейца из фильма «Хищник», когда тот скинул всё снаряжение, оставив лишь нож, чтобы дать инопланетному монстру последний бой.
Добролюбов посмотрел на меня хмуро, сжав зубы, будто готовился высказать что-то нелицеприятное, но промолчал. На дне его глаз мелькнула растерянность. Да, одно дело – гонять всяких мерзавцев по воровским малинам, и совсем другое столкнуться с хорошо подготовленными военными, обученными убивать. Это не пехота.
– Судя по такому поступку, у них приказ – свидетелей не оставлять, – наконец предположил я очевидное. Для меня, но не для остальных.
Лейтенант, бросив взгляд на затихшего снайпера, вскинулся в попытке возразить:
– Но мы же советские военные! На своей территории! – его голос прозвучал чуть громче, чем хотелось бы, отчего птицы, прятавшиеся в близких кронах деревьев, тревожно сорвались с мест.
Я остановил его взглядом.
– Плевать они хотели, советские мы или нет, наша земля или китайская, – отрезал я, делая голос твёрже. – Для них это не имеет значения. Мы – цель. И судя по методам, очень нежелательная.
Добролюбов вздохнул, опустив взгляд. На его лице отразилась внутренняя борьба: он хотел что-то сказать, но понимал, что я прав.
– Значит, будем биться до последнего, – наконец, проронил он, глядя мне прямо в глаза.
Я кивнул, чувствуя, как в груди начинает накатывать привычное холодное спокойствие перед неизбежной схваткой. Точно также же было у меня в то утро, когда я во главе отряда штурмовиков выдвинулся к очередному вражескому опорнику. В тот раз мне не повезло. То есть и да, и нет. На том свете накрыла то ли мина, то ли снаряд, оказался здесь. Второй шанс? Мне подумалось вдруг, что вот для чего я здесь: изменить течение мировой истории.
– Поживём ещё, товарищ лейтенант, – подмигнул я оперу без улыбки. В голове созрел план. Безумный, но какого чёрта я стану сидеть тут в наспех слепленном из говна и палок блиндаже? У меня, в прошлой жизни капитана ВДВ, знаний и опыта достаточно, чтобы нанести американскому отряду максимальный урон. Сделал знак Добролюбову: мол, пошли, перетереть надо.
Отошли в сторонку.
