Хотя один я такой, что ли? Американцы тоже не розами пахнут, отсюда ощущаю. К своим запахам-то привык, а чужие всегда острее воспринимаются. Ну ничего. Будет и мне хорошая баня. С веничком, шайкой и здоровенным куском мыла, чтобы смыть всякую дрянь, накопившуюся за эти дни. От мыслей о бане я вернулся к необходимости перевязать командира. Странно. Уже и отряда нет, и Серёга давно меня воспринимает иначе, а всё-таки отчего-то считаю его здесь главным.
Сам ответственности боюсь, что ли?
Нет, просто так лучше сохранять легенду. Я же типа тут полковник СМЕРШ. Добролюбову от этого, полагаю, тоже на душе полегче. Есть кто-то высокопоставленный, принимающий решения. А он, простой лейтенант, к тому же опер, ну что может? Своих людей и то не уберёг. Я видел в его глазах сомнения и тоску. Знаю, о чём речь. На недавней войне, которая поставила жирную точку на биографии Владимира Парфёнова, коим я был до перерождения в 1945 году, мне трижды доводилось переживать подобное.
Столько раз я умудрялся выживать после нескольких дней тяжёлых боёв, оставаясь из своего отряда совершенно один. Потому теперь, глядя на Серёгу, прекрасно понимал состояние его души, и было оно гораздо тяжелее, чем телесное. Стянул с него гимнастёрку, пропитавшуюся в одном месте кровью. Потом снял бинт, пролив водой из фляги, чтобы кровь отклеилась. Наложил свежую повязку, слушая, как лейтенант скрипит зубами, стараясь сдержать стон.
После сел рядом с ним, устало откинулся на ствол дерева и прикрыл глаза. Сил и так мало осталось, почти никаких, а уж как жрать хочется! От одной мысли о борще Зиночки едва слюной не захлебнулся.
– Лёха, что дальше делать будем? – спросил Добролюбов после долгого молчания.
– Отдохнём, а потом я вернусь к самолёту. Буду ждать наших на той сопке, где вы оборонялись с Микитой Сташкевичем. Уж мимо неё не пройдут, она там господствующая высота.
– И как думаешь, долго ждать придётся?
– Не знаю, – честно признался я. – Но буду оставаться, пока не придут.
– А как же я?
– Ты здесь, с пленными.
– Думаешь, смогу? – невесело усмехнулся опер.
– Выбора у тебя нет, Лёха, – в тон ему ответил я. – Или придётся вас, лейтенант Добролюбов, отдать под трибунал. Сам знаешь, что в СМЕРШ делают с теми, кто не оправдал высокого доверия.
– Да уж знаю, – вздохнул Добролюбов.
– Ну, чего ты раскис, в самом деле? – я легонько ткнул его локтем в бок. – Прорвёмся! Оставлю тебе автомат, чтобы гавриков, – кивок в сторону пленных, – охранять. – Ну и вообще… зверья тут наверняка много всякого.
– Успокоил, блин, – хмыкнул опер.
– А ты не кисейная барышня, церемониться с тобой, – в шутку ответил я. – Спи давай, через два часа разбужу, сменишь меня.
Добролюбов устроился поудобнее, насколько это было возможно в наших условиях и с его раной, и заснул. Пленники тоже повалились и, довольные тем, что теперь есть люди, ответственные за их безопасность в этой чёртовой тайге, принялись сопеть и даже похрапывать. Вот уж кому пришлось изрядно понервничать: то этот ненормальный русский, который грозился их убить, то хищники вокруг, желающие сожрать вместе с костями, но теперь всё почти закончилось.
Для них, но не для меня. Я продержался отведённое время, потом растолкал Серёгу и, сдав дежурство, повалился на еловые лапы, которые настругал, пока дежурил, и тут же провалился в глубокий сон. Очнулся спустя некоторого время, глянул на небо, которое едва виднелось за верхушками деревьев, – оно светлело, а значит уже было примерно часов восемь утра. Сел, потирая глаза, зевнул и прислушался. Вокруг тишина. Птицы поют, насекомые возятся. Но ни выстрелов, ни взрывов. Значит, наши ещё не дошли до места падения В-29.
«Хреново», – оценил я обстановку и глянул на инженеров. Те, прижавшись друг к другу, благополучно дрыхли. Рядом со мной, свесив голову на грудь, безмятежно спал Добролюбов, прижимая к себе автомат. «Аника-воин, твою мать!» – подумал я и хотел было отвесить ему крепкий подзатыльник, – мы всегда так в училище будили того, кто спал на посту, – да вовремя задержал ладонь. Он всё-таки офицер, нехорошо будет, если пиндосы увидят, как я луплю товарища.
Потому просто потыкал его в здоровое плечо:
– Серёга, проснись, – сказал негромко. – Мне пора уходить.
Он всхлипнул, прогоняя сон:
– Прости, дружище. Я не должен был… – тут же окончательно пришёл в себя. – Виноват, товарищ полковник! – и чуть не вскочил.
– Куда! Сиди! – я ухватил его за рукав, удержал на месте. – Короче, Серёга. Я пошёл к самолёту. Если до полудня наши не вернутся, приду сам. Надо же вас накормить, в конце концов.
– А где еду возьмёшь? – удивился Добролюбов.
– Одолжу у наших недругов, – я с усмешкой кивнул на американцев. – У них же там целый лагерь. А народу стало намного меньше, так что, полагаю, сухпайки найдутся.
– Удачи.
– Спасибо. Глаз с этих не своди. Пусть всегда будут на виду. Ты английский знаешь?
– Нет, мы в школе немецкий учили.
– Ладно. Придётся их предупредить самому.
