– Полковник! – позвал Николай Николаевич Грушевого. – Старшину Оленина, лейтенанта Добролюбова и троих американцев я забираю с собой. Обеспечить сопровождение до аэродрома. Объект остаётся здесь. Отвезти в надёжное укрытие. Обеспечить круглосуточную охрану. Вас сменят войска СМЕРШ. Выполняйте!
– Есть!
Андрей Максимович как-то посмотрел на меня… с жалостью, что ли. Ну да, я же теперь с потрохами в сфере внимания самого первого заместителя Абакумова. Значит, мне вроде как и не светит в этой жизни больше ничего. Пропал старшина. Сожрут с потрохами. Наверное, так решил. Что ж, это мы ещё посмотрим.
Несколько часов спустя меня, лейтенанта Добролюбова и троих американцев из отряда полковника Маршалла доставили на аэродром неподалёку от города Мишань. Тот самый, где я совершил свой первый, и даст Бог не последний полёт на «этажерке», пока мы с лётчиком По-2 с весёлой фамилией Кузнечиков совершали облёт участка реки в поисках моста, рядом с которым лежат на дне ценности.
Но теперь обнаруженные нами вещи были надёжно спрятаны в погребе у владельца типографии, и о них никто, кроме меня и опера Серёги, не знал в целом свете. Даже сам хозяин того дома и участка. Ну, если он не глуп настолько, чтобы соваться, куда не следует.
Если в первый раз аэродром показался мне полузаброшенным, тихим, словно забытым временем и войной, то теперь воздух над ним буквально гудел от напряжения, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. То и дело садились и взлетали самолёты: истребители, стремительные и злые, словно осы; пикировщики, тяжеловесные и неумолимые; тяжёлые бомбардировщики, напоминающие огромных железных птиц. Гул моторов, рёв винтов, крики механиков, – всё сливалось в единый, непрерывный низкий звук, который давил на уши.
Нас высадили у ангара, приказали оставаться здесь, пока генерал-лейтенант с охраной и адъютантом поехали искать местное начальство. Нас окружили бойцы, прибывшие вместе с Селивановским, – суровые, надо признаться, парни. Высокие, кровь с молоком, крепкие, – настоящие русские богатыри. К моему удовольствию, на нас они смотрели строго, но без ненависти. В самом деле, с чего бы? Мы же с Добролюбовым, по крайней мере, свои. Ну, а пиндосы, если им кто по зубам прикладом заедет, – заслужили.
Время текло медленно. Я подошёл к стене старого ангара, прислонился и стал смотреть на эту авиационную карусель. Каждый самолёт, садящийся на полосу, был словно вестник с передовой, каждый взлетающий – посланник смерти, летящий туда, где рвутся снаряды и свистят пули и осколки. Я мог лишь представить себе ту огромную нагрузку, которую несёт на себе этот аэродром подскока: сюда прилетают, чтобы заправиться, может, починиться по мелочи, пополнить боезапас и лететь дальше, добивать Квантунскую армию.
Здесь, на этом клочке земли, всё было подчинено одной цели – обеспечить бесперебойную работу. Механики, с лицами, заляпанными маслом и потом, бегали от одного самолёта к другому, подтягивали гайки, проверяли двигатели, заправляли баки, цепляли бомбы. Лётчики, усталые, с тёмными кругами под глазами, наспех перекусив в столовой, спешили к своим машинам, чтобы снова подняться в небо. Мне это напомнило нечто вроде конвейера.
Я смотрел на них и думал о том, как странно устроена война. Здесь, на аэродроме, всё казалось таким упорядоченным, почти механическим, но за этим порядком – точно знаю! – страшная, неумолимая реальность. Каждый самолёт, уходящий в небо, уносит с собой не только бомбы и снаряды, но и чьи-то жизни, надежды и мечты.
Снаружи посмотришь: ну и бардак! Ну и хаос! Но если приглядишься, здесь царила какая-то особая, напряжённая гармония. Люди делают своё дело без высоких слов и пафоса. Просто знают: должны быть здесь, чтобы война поскорее закончилась. Для некоторых, – а таких людей осталось очень мало, – она длится с 1939 года, с советско-финской ещё. Для других, особенно лётчиков, будет короткая, меньше десяти лет, передышка, а потом начнётся неподалёку новая война, Корейская.
Вот же парадокс: во время Великой Отечественной много наших пилотов летали на американских самолётах, громя фашистов. С ноября 1950 года советские асы, пересев на отечественные машины, начнут старательно прореживать ряды ВВС США, гори оно синим пламенем. Но до этого ещё пять лет, а пока…
– Товарищ старшина! Это вы! Живой! – я слышу знакомый голос и знаю признаю его хозяина: младший лейтенант Кузнечиков! – он направляется ко мне.
– Кузнечик! – радостно кричу ему. – И ты живой! Ай, молодец!
Дорогу офицеру преграждают двое автоматчиков Селивановского.
– Не положено, – говорит один из них, и младший лейтенант растерянно смотрит на них, потом на меня.
– Товарищ старшина, вы чего, арестованный?
– Ну что ты, – улыбаюсь ему и говорю бойцам: – Пропустите, это мой боевой товарищ.
– Не положено, – не оборачиваясь, говорит один из них.
Меня эта ситуация начинает заводить.
Подхожу, и солдат разворачивается ко мне лицом. Второй по-прежнему обращён к Кузнечикову, на лице которого растерянность.
