– Когда прилетим в Москву, нас будут ждать в кремле, – продолжил Селивановский. – Там, если потребуется, всё расскажешь лично товарищу Сталину.
– А как же лейтенант Добролюбов? – спросил я, чутка осмелев.
Селивановский коротко хмыкнул, посмотрел в иллюминатор. Там плыли огромные кучевые облака.
– Ты, старшина, мужик ушлый, я это сразу заметил. Но не старайся быть умнее тех, кто опытнее тебя. Твой лейтенант – простой оперативник, случайно оказавшийся на Дальневосточном фронте. Он никакого отношения к тому, чем ты, – Николай Николаевич ткнул в мою сторону пальцами, в которых была зажата папироса, – в тайге занимался, не имеет. Я это сразу понял. Именно ты, Алексей Оленин, руководил операцией по обороне бомбы, по захвату американских инженеров и по уничтожению сил противника, направленных на её вызволение.
Я, слушая, то окутывался волнами жара, то холодел. Ну и Серёга! Сдал меня с потрохами! Друг называется!
– Так вот, – продолжил генерал-лейтенант. – Лично у меня к тебе претензий не имеется. Действия твои были грамотными. При минимальных потерях суметь отстоять важный объект… это дорогого стоит. Больше тебе скажу, старшина. Если бы во время войны с фашистами у меня было больше таких, как ты, мы бы… А, ладно! – он рукой махнул. – История не терпит сослагательного наклонения. Короче, так. Всё расскажешь, если спросят. Ну, а пока свободен. Отдыхай.
Отдыхать! Да мне страшно стало, хоть и тёртый калач. Но постарался справиться с эмоциями. Долго возился в неудобном кресле, когда вернулся на место, а потом всё-таки уснул. Что толку терзать себя предположениями, если всё будет так, как предначертано свыше?
Последующие многие часы превратились для нас в одно сплошное полусонное марево. Самолёт то летел, то садился для дозаправки. Потом снова поднимался в воздух. Мы ели, спали, дурея от скуки, болтая о разном и стараясь избегать двух тем: о сокровищах и под кодовым названием «объект». Я не знаю зачем, но Серёга Добролюбов, оказывается, так и не сообщил командованию, где схоронил свою часть ценностей.
Зачем они ему понадобились? Спрашивать не стал. Общение – штука двусторонняя. Если просишь человека поделиться чем-то сокровенным, то будь любезен и сам не таить того, что на душе. А что я Добролюбову скажу? Так, мол, и так, дорогой товарищ, я хочу после войны пожить по-человечески? Не стоять в очередях за мясом, не пахать на заводе слесарем, не крутить баранку таксистом и всё прочее? То есть работать буду, это важно и нужно стране, но не желаю делать это исключительно ради хлеба насущного. Насмотрелся в прошлой жизни, как это происходит.
Несколько раз я ходил к американцам. Больше затем, чтобы проведать и узнать, как они себя чувствуют. Инженеры немного одурели от столь длительного полёта: не привыкли. Да и отсутствие привычного комфорта давило им на мозги, заставляя морально страдать. Ну как же так: вытирать задницы в туалете газеткой?! Или не пить кофе уже много-много времени, не читать свежих газет и не слушать радио, а кормёжка – сплошные сухпайки за редким исключением! И никакого тебе горячего душа и белых, свежестью пахнущих простыней.
«Ничего, привыкнете», – подумал я, в очередной раз возвращаясь после разговора с американцами. Удивительное дело, но мне общаться с ними никто не мешал.
Спустя полтора суток наш самолёт в очередной раз пошёл на снижение, и я всем существом догадался: Москва! Буквально прилип к иллюминатору и жадно смотрел на кварталы, улицы и площади советской столицы. Последний раз я видел её лет десять назад, когда был в командировке. Но тогда пробыл в городе всего двое суток, даже прогуляться не успел: работа журналиста – это чаще всего какие-то мероприятия, а не море свободного времени для личных нужд, как кажется обывателям.
А ещё много лет назад была у меня в Москве любимая девушка, да только… не сбылось наше счастье. Я сделал неправильный выбор и крайне неудачно женился, испортив себе судьбу. Она же, моя столичная пассия, прекратила со мной общение, как говорят в таких случаях дипломаты, «в одностороннем порядке». И вот теперь я снова в столице. Только за бортом самолёта – 1945 год.
Автобус, в который нас завели прямо с трапа самолёта (Селивановский с адъютантом и охраной поехали на другой машине – то был представительский ЗиС), тронулся с места, плавно покачнувшись. В окнах мелькнули силуэты ангаров, тусклый свет прожекторов выхватывал из темноты фигуры суетящихся техников. Двигатель гудел ровно, убаюкивающе, но дремать никто не собирался.
В салоне стояла напряжённая тишина. Те самые бойцы СМЕРШ, что ненавязчиво присматривали за нами во время пролёта, теперь расположились по обе стороны прохода. Без суеты, без показной угрозы – просто присутствовали, не оставляя сомнений в том, что мы под полным контролем. Что ж, так оно и должно быть, я на них за то не в обиде. К тому же среди нас трое иностранных граждан, да ещё недружественного государства. Проще говоря – вражеского.
Я украдкой взглянул на Серёгу. Он сидел, устало привалившись к спинке, но глаза его оставались настороженными.
