Верховный смотрит на меня с прищуром, и по его взгляду желтоватых глаз не понять, верит или нет.
– А как вы поняли, что такое атомная бомба? – задаёт следующий вопрос.
Тут понимаю, что приплыл. Не расскажу ведь, что впервые услышал об атомном оружии ещё в школе, а в училище этому был посвящён целый образовательный цикл. Ведь подобные вещи станут возможны только когда весь мир узнает, на что способна ядерная бомба. И это даже не в 1940-х годах. Потому приходится выкручиваться, опираясь на слово, данное мне инженерами. Отвечаю, что это они всё и прояснили. Рассказали о первом испытании атомной бомбы, которое состоялось 16 июля 1945 года на полигоне Аламогордо в американском штате Нью-Мексико.
Оно получило кодовое название «Тринити». Заряд установили на тридцатиметровую стальную башню, окружённую измерительной аппаратурой. В радиусе десяти километров оборудовали три наблюдательных поста, на расстоянии 16 километров – блиндаж для командного пункта. Итоговая мощность взрыва составила 21 килотонну. Образовался внушительный кратер диаметром почти четыреста. Вспышку видели на трёхсоткилометровом расстоянии, гриб взрыва достиг 12-километровой высоты.
В конце добавляю, что об этом мне рассказал старший инженер группы – доктор философии Ричард Штайнберг, профессор Массачусетского технологического института. Сам же думаю о том, что если его спросят, поведал он мне о первом испытании, то ошарашенный случившимся учёный скорее всего подтвердит. То же сделают и Майкл Циммерман, и Ричард Миллер. По крайней мере, мне очень хочется в это верить, а иначе сочтут американским шпионом, чего доброго. Ну, или японским, а там ещё чёрт знает чьим.
Разговор, который по моим прикидкам длится уже больше часа, очевидно подходит к концу.
– За то, что вы сделали для страны, вам полагается награда, товарищ Оленин. Что бы вы хотели?
– Для себя лично – ничего, товарищ Сталин, – отвечаю уверенно. Только бы вернуться обратно на фронт. Но, если вы сочтёте нужным, не оставьте без внимания бойцов отряда лейтенанта Добролюбова. Благодаря им объект сейчас у нас, а не у врага.
Верховный молчит, проводя пальцами по усам, приглаживая их.
– Хорошо, товарищ Оленин. Спасибо за познавательный рассказ. Вы сообщили нам много полезного. Мы с вами свяжемся, до свидания.
Я встаю, понимая, что аудиенция окончена.
– До свидания, товарищ Сталин! – вытягиваюсь во фрунт. – До свидания, товарищ Берия! – может, это и лишнее, но Лаврентий Павлович не просто же так присутствовал. Значит, тоже участвовал.
Потом разворачиваюсь и выхожу. Дальнейший путь, как в тумане. Майор отвозит меня обратно в гостиницу. Оставляет в номере. Я нервно хожу туда-сюда, поскольку внутри эмоции бушуют от увиденного и услышанного. С самим Сталиным разговаривал! Об атомной бомбе! Нет, определённо в этой реальности моя жизнь совершает невероятные кульбиты. Не разбить бы себе голову на очередном вираже.
Следующие трое суток тянутся для меня, словно нескончаемая пытка ожидания. Время в этом номере, превратившемся в комфортабельную тюрьму, будто застыло, и каждый час кажется вечностью. Окно, за которым не простирается свобода, поскольку выходит оно во внутренний двор, остаётся лишь злой насмешкой – проверено, и у двери, как верный страж, дежурит боец с автоматом. Не тот же самый, конечно, – люди живые, их меняют, но суть от этого не меняется. «Не положено», – бросает он, стоит мне однажды попробовать выйти в коридор, и в его голосе звучит железная уверенность. Спорить с ним я не стал – себе дороже, да и зачем? Он лишь выполняет приказ, и делает это честно, без лишних вопросов.
Конечно, мысли о побеге не раз посещали меня. Можно было бы, наверное, сплести верёвку из простыней и попытаться спуститься по ней вниз, в этот глухой внутренний двор. Но что потом? Ведь у ворот наверняка охрана, и даже если удастся преодолеть её, что дальше? Куда бежать в этом чужом городе, где каждый угол может таить в себе опасность? Любой постовой милиционер или патруль, получив ориентировку, сможет меня шлёпнуть. Нет, я накрепко застрял в этом неприметном здании, где царит гнетущая тишина, нарушаемая лишь редкими шагами да стуком дверей.
Самое тяжёлое в такие моменты – думать о своём будущем. С прошлым-то всё ясно, оно осталось позади, и возврата к нему нет. А вот что ждёт впереди? И тут предположений у меня великое множество, и все они не сулят ничего хорошего. Самое простое – отведут в подвал и шлёпнут. Зачем нужен лишний свидетель, когда можно просто убрать его с пути?
Посложнее вариант – сначала станут допрашивать, вытягивая из меня все соки, заставляя вспомнить каждую мелочь, каждый шаг, сделанный с самого начала жизни. Потом, когда уже не буду нужен, превратившись в выжатый лимон, всё равно шлёпнут. Или, может быть, дадут лет двадцать пять и отправят на урановые рудники, а из таких мест не возвращаются.
