Я уже знала, что сотрудники службы радиационной безопасности на общественных началах занимаются судовой библиотекой, стало быть, начальник службы – главный библиотекарь. Кого еще желать в качестве экскурсовода?
Договорились, что пойдем попозже вечером, когда все дела будут переделаны. Яков долго был занят, поэтому пошли ближе к ночи.
Библиотека находилась в недрах кормовой части. Спустившись по нескольким трапам, прошли два-три перехода; наконец Яков открыл массивную железную дверь, и мы попали внутрь.
Первое, что я поняла, наскоро пройдя мимо стеллажей: по количеству книг и газетно-журнальных изданий это собрание вполне достойно крупной библиотеки приличного города.
В общих чертах показав, где что, со словами: «Ты тут осваивайся, если что-то захочешь взять с собой – бери, а ключ занесешь утром», – мой экскурсовод удалился.
Неспешно переходя от полки к полке, осваиваюсь. Вижу, что литература здесь рассчитана на читателей с самым широким кругом интересов и разным образовательным уровнем. Что-то найдет для себя и интеллектуал с утонченным вкусом, и до мозга костей просоленный матрос.
Много профильной технической литературы. Мировая и русская классика… Современные писатели и поэты: и зарубежные, и наши. Причем настоящие: Андрей Платонов, Николай Гумилев, Марина Цветаева… У нас они тогда если и издавались, то в кои-то веки и по чайной ложке. Много роскошных альбомов и книг по искусству… Бог ты мой, японские поэтические миниатюры!
Типичное дитя своей страны, я в принципе не была готова к тому, что когда-либо окажусь в библиотеке, где компактно собрано лучшее, что только есть в мировой литературе.
Так, а здесь? Строго изданные тома… Какие-то из этих имен я знала… Флоренский, Розанов, Бердяев… А вот на стеллаже спокойно стоит Владимир Зиновьев, особо «любимый» советской властью за остроту высказываний и едкость…
Так, а что здесь, на нижней полке? А вот что: аккуратно переплетенные и сброшюрованные газетно-журнальные листы с произведениями авторов, чьи имена в нашей стране и произносить-то было страшновато, не то что открыто держать на полке. Причем журналы лежали вызывающе раскрытыми именно на рассказах опального Александра Солженицына! Ну правильно: не зря же судовым библиотекарям была подарена профессиональная переплетная мастерская!
Переходя от стеллажа к стеллажу, уже, кажется, перестаю понимать, где я: во сне или это все же реальность? А если реальность, то как такое может быть?!
Грохочущий лед за бортом убеждал, что это не сон.
Прихватив японские танки и хокку, уже собралась уходить. И тут взгляд, скользящий по корешкам книг, как будто за что-то зацепился… Подходя к очередной полке, буквально цепенею… Ну такое-то как может быть?! Если за чтение многого из находящегося здесь, конечно, не похвалят, но хоть не посадят, то за этого… На увесистом томе в бирюзовой обложке название и автор: Борис Пастернак. «Доктор Живаго». Дрожащей рукой сняв с полки, наугад раскрываю: «Мело, мело по всей земле, во все пределы…»
Поясню для молодых. В советские времена писатели, не восхвалявшие политику коммунистической партии и правительства, считались идеологически вредными и в своей стране практически не издавались. Если же автор еще и писал о жизни правдиво, то он считался «идеологическим диверсантом» – чтение такой литературы преследовалось по «социалистическому законодательству». Прочесть кого-то из этих авторов можно было, если кто-то тайком привозил томик, изданный на русском языке за рубежом. По советским читателям эти произведения расходились в виде копий, сделанных на примитивной множительной технике. Называлось это – самиздат. Если того же «Доктора Живаго» нашли у тебя дома или с самиздатом в руках «прихватили» на улице, будешь сурово наказан. Может, по первому разу, раскаявшись и сдав «соучастников», не сядешь, но из партии или комсомола вылетишь однозначно. Вслед за этим, как правило, и с работы, особенно если она у тебя более-менее серьезная и, не дай бог, как у меня, связана с какими-то секретными допусками. В любом варианте у людей на всю жизнь оставалось темное пятно в биографии.
Сведущие люди знали, что, когда Борису Пастернаку надоело писать «в стол», в естественном писательском стремлении быть напечатанным он начал нелегально переправлять на Запад рукописи своих произведений, и в первую очередь – особо значимый для него роман «Доктор Живаго». Все это издавалось за границей, в том числе во Франции. И вот этот символ самиздата в бирюзовой обложке безмятежно стоял на библиотечном стеллаже суперсекретного советского объекта! Представляете, на сколько со своим почти высшим «допуском» могла сесть я, если общий уровень секретности на ледоколе был таким, что членам экипажа запрещалось вести какие-либо дневниковые записи даже бытового характера.
