Валька не был бойцом. Как бы погано не складывались обстоятельства, он старался приспособиться, найти консенсус. Антипатия к отчиму возникла при первой же встрече, но мама любила этого человека, мама устала от вдовьего одиночества, поэтому Валька проглотил свои протесты и скрепя сердце согласился на увеличение их семьи. В конце одиннадцатого он мечтал, как уедет учиться в другой город и будет жить там сам по себе. Его устроила бы даже гостинка на окраине — чтобы платить за съём, можно было бы найти вечернюю подработку, — но взрослые сказали однозначное «нет». Кому нужен вчерашний школьник в качестве работника? А если и нужен, то за копейки, которых будет хватать исключительно на проезд. Подработка плохо скажется на учёбе, он останется без стипендии или вообще вылетит из университета — аргументы множились, у отчима как на грех нашлись связи в ректорате, и Валька опять смирился. Он угодил в общежитие, где к середине октября слепому бы стало очевидно: в комнате 407/4 ему не рады. Кто-нибудь другой начал бы огрызаться, активно выбивая себе место под солнцем, или, в крайнем случае, принялся искать варианты переезда. Валька же терпел и приспосабливался, сколько мог, а когда силы иссякли — попытался решить проблему совсем уж кардинально. Вот и решил, на свою голову.
Первым порывом стало: бежать. Не в другую секцию или даже другое общежитие — в город. Потому что если узнают — а узнают непременно, притворщик из Вальки отвратительный, — то первый семестр покажется ему райскими кущами. Валька купил газету и от корки до корки проштудировал два раздела объявлений: о сдаче жилья и о приёме на работу. Однако через пару дней звонков выяснилось: мама и отчим в своё время были абсолютно правы. На адекватные вакансии студентов-первокурсников не брали, а съём квартиры стоил столько, что ему не хватило бы даже повышенной стипендии. Валька пребывал в пучине отчаяния до тех пор, пока в какой-то момент не осознал: со времени, э-э, инцидента в душевой его извращенская натура более никаким образом о себе не напоминала. Возможно оттого, что оба соседа в эти дни были сильно заняты: один — устройством личной жизни, а второй — работой на кафедре. Валька чувствовал: он совершает роковую ошибку, но традиционно понадеялся на вывозящую кривую и затаился, оставив всё на своих местах. Февральские дни постепенно перетекали в мартовские, открывая незадачливому студенту новую истину: трудна отнюдь не борьба с ненормальными физическими реакциями. Трудно и больно, когда посреди спокойного течения вечера вдруг обрывается дыхание — «Никогда, никогда, невозможно, не со мной, не со мной…», когда просто смотреть — как вести лезвием вдоль вены, когда в душе вскипает чернильная пена ревности всего лишь потому, что улыбка — не тебе, тёплая хрипотца в голосе — не тебе, всё — не тебе. Но тем драгоценнее были моменты совпадения, безмолвного понимания, ненавязчивой дружеской поддержки и доброты.
Как бы сильно не увлекали Олега возрождённые отношения, о горьком опыте Стеньки Разина он тоже помнил. И поскольку бросание любимой девушки «в набежавшую волну» в его планы не входило, то примерно раз в неделю, чаще под выходные, в комнате 407/4 стояли чад и угар суровой мужской пьянки. Обычно повода не требовалось, но в этот раз формальным лозунгом попоища стал «первый день весны». В принципе, Валька успел неплохо адаптироваться к таким событиям: как только в комнату начинали стекаться гости, он потихоньку уходил к своему «любимому» окну на пожарной лестнице. По уровню комфорта место было так себе, на троечку, зато тихое и безлюдное. Подобная тактика всех устраивала и, не засопливь Валька накануне, продолжила бы устраивать. К несчастью, то, что начиналось как шмыганье носом, за сутки плавно перетекло в хорошую простуду с ломотой во всём теле и температурой за тридцать семь с половиной. В таком состоянии сидеть на лестничных сквозняках — удовольствие ниже среднего, только вариантов-то нет.
— Знаешь, Захаров, а побудь-ка ты сегодня в комнате, — за ужином заметил Серый.
И без того замученный Валька совсем спал с лица. Пускай компания знакома и относится к нему терпимо — именно сейчас он был органически не готов к социальным играм.
— Перекантуешься на моём месте, — между тем продолжил сосед. — И в тепле, и народ тебя особо видеть не будет.
Зря он так сказал. Бедное Валькино сердце ухнуло куда-то в область пупка, горло моментально пересохло, а размякшие от болезни мозги с визгом забуксовали, изобретая немедленный, весомый повод для отказа. Тут в дверь ввалились Олег и сосед по секции Антоха в обнимку с ящиком пива и пакетом закуски, крайне удачно переключив на себя внимание Серого.
— Серёга! Почему пространство не готово? — начальственным тоном потребовал ответа Воевода.
— Потому что, в отличие от некоторых, я всего двадцать минут назад пришёл из корпуса, — у его друга давным-давно выработался иммунитет к подобным командирским замашкам. — Голодный, как мой однофамилец. Это веская причина?
