— Тут без пробы трудно судить, — Серый тоже запрокинул голову к начинающим зеленеть верхушкам старых берёз. — Но я с тобой согласен: весна — отличное время года.
— Она тебе больше всех нравится?
— Сложно ответить однозначно. Мне есть за что любить и осень, и лето, и зиму. Каждый сезон хорош по-своему, поэтому не вижу смысла выделять из них один-единственный. Это Олежу хлебом не корми — дай повыбирать самое лучшее. Он, кстати, официально предпочитает именно весну.
— А на самом деле нет?
— Как мне кажется, на самом деле ему глубоко безразлична погода за окном. Главное, чтобы одежда подходящая была.
— Не понимаю. Зачем, в таком случае, нужно его «официально»?
— Вдруг кто-нибудь поинтересуется. Тогда Олежа не просто ответит, но ещё и рационально обоснует выбор. Ты не представляешь, сколько он в своё время по этому вопросу заморачивался. Даже таблицу чертил: с плюсами и минусами каждого времени года.
— Однако, — удивительно, как в одном человеке могут уживаться такие противоречивые черты? Те же «плюшкинизм» и гусарская щедрость, например. — И что, у него ко всему такой подход? К вещам, к людям?
— Практически. Если, конечно, не случается любовь с первого взгляда, как с Настасьей. А до этого столько девчонок рыдать заставил — мне и то неудобно было.
— Только девчонок? — Валька прикусил язык, но поздно. Надо же было вспомнить дурацкую историю с «зажиманиями»! Только отчего Серый так долго молчит?
— Это было в одиннадцатом классе, после летних каникул. Олежа без меня съездил в лагерь на море, где умудрился соблазнить свою первую девушку. Теоретически он давно был подкован — вот и на практике опробовал. Но главный-то фокус в чём? Чтобы выбирать, надо иметь представление обо всех вариантах. В том числе и, м-м, однополовых. Короче, он полтора месяца выедал мой мозг чайной ложечкой. А потом свинтил после первого поцелуя.
— Почему? — от неловкости за свою беспардонность Вальке хотелось провалиться сквозь землю, но кто бы удержался от вопроса?
— Сказал, что на инцест он не подписывался. Собственно, кроме этого больше ни разу ничего не было, а то, насколько Олежа свободно подходит к данной теме — преимущественно эпатаж и рисовка.
— Ясно, — ну-с, выяснил? Успокоил ревнивое чудовище внутри? Как теперь в глаза смотреть будешь?
Дорога вывела путников к развилке: прямо пойдёшь — в лес забредёшь, направо пойдёшь — назад круг сделаешь.
— Домой?
— Угу.
— Эй, всё нормально. Это же не какой-то великий секрет, особенно от тебя. Зато теперь ты будешь правильнее его понимать.
«Особенно от тебя», — сердце окатило жаркой волной. «Правильнее понимать», — ядовито напомнила зеленоглазая, острозубая тварь, которой тут же приказали заткнуться. Олег — слишком важная часть жизни Серого, не считаться с ним просто невозможно.
— Вот, держи, — Валька машинально повернулся к спутнику, и вся страдальческая рефлексия мигом вылетела у него из головы.
Непостоянный цвет глаз Серого сейчас в точности отражал нежный оттенок лепестков пролески, которую он держал в руке.
— Спасибо, — так горячо Валька не краснел ещё ни разу в жизни.
— Пожалуйста. Скоро их в лесу будет — видимо-невидимо. Тогда назначим день и пойдём гулять, да?
— Да, — тысячу, сто тысяч раз да! Куда угодно, когда угодно, только бы вместе.
Отношения между ними складывались непонятно. Вроде бы никаких особенных перемен не произошло: Валькину душу всё так же согревали дружелюбием и ненавязчивой, каждодневной заботой. Просто исчез мерзкий ползучий страх ненароком выдать себя и быть отвергнутым, когда-то отравлявший самые светлые минуты. Теперь Валька имел полное право смотреть, улыбаться и смущаться, когда ему улыбались в ответ. Ещё случалось, что они встречались глазами и на миг замирали, ведя безмолвный разговор. Так порой Серый «переговаривался» с Олегом: мимолётная гримаса, тихое ответное фырканье — а кажется, будто всё на свете обсудили и по полочкам разложили. Валька всегда страшно завидовал этой способности — и вот научился сам.
«Ты очень красивый».
«Правда?»
«Когда я врал?»
«Никогда. Почему ты не подходишь?»
«Жду».
«Чего?»
«Кого. Тебя».
Меня. Валька плавился от сладости этой мысли, ему до мурашек хотелось большего, но проклятая стеснительность позволяла лишь ходить по самому краешку.
Дневной сон — тягостная повинность, когда ты детсадовец, и неземное счастье, когда студент. «Полтора часа!» — думал Валька, прискакавший в общежитие раньше обычного. Конечно, было бы неплохо сначала перекусить, только спать хотелось совсем уж со страшной силой. «Передремну, потом Серый с Олегом вернутся, будем ужин готовить», — Валька плотно задёрнул шторы. Проверил, что дверь закрыта на один оборот ключа — как всегда, когда дома кто-то был, но не хотел видеть чужих, — и блаженно вытянулся на постели.
Его разбудило чьё-то близкое присутствие. Неопасное, поэтому Валька позволил себе выплывать из сна постепенно. Обоняние слегка щекотал можжевеловый запах, но всамделишный или воображаемый, разобрать не получалось. По щеке мазнуло теплом, как рукой рядом провели. В ответ Валька улыбнулся расслабленным счастьем: это же ты здесь?
«Конечно, я».
