– Нет… – прохрипел Тертелл, хотя то, что говорила Бмулкина, само собой сплелось у него в голове в пугающе понятный узор. – Эта золотая вещь, должно быть, давно там лежала. Кто-то потерял ее, она покатилась по склону, упала в яму, застряла в мягком дне и зарослях травы, и Хессирун случайно, как обычно, споткнулся и упал прямо на нее. Нет, в этом нет ничего необычного. Обычное совпадение, и все. Перестань пугать нас этой чушью про Передатчиков и сними с него эту штуку без глупых разговоров. Чем скорее, тем лучше. Уверен, ты знаешь способ. Это же обычный предмет. Просто выглядит немного странно. Так как? Снимешь?
Бмулкина хихикнула.
– А вы пробовали?
– Что?
– Ну, снять эту штуку?
– Нет, – ответил Тертелл, с удивлением обнаружив, что это, в общем-то, довольно странно.
– Это первое, что вы должны были попытаться сделать.
Тертелл посмотрел на Хессируна так, будто хотел, чтобы друг объяснил ему, что здесь происходит, и вдруг, глядя на него, осознал, что с тех пор, как у него на роге появилась золотая вещь, тот ни разу не споткнулся, не упал, не свалился в воду, не вляпался в собственные какашки и не столкнулся с ним, когда они вместе шли в логово нюхачей и зелейниц. А сейчас он еще молчит и сосредоточенно слушает, хотя еще недавно это выходило за пределы его возможностей.
– Я… – сказал Тертелл, но замешкался, замолчал и только спустя некоторое время закончил: – …я не могу этого объяснить.
– И не случайно, – заключила Бмулкина. – Это просто невозможно снять. И вы, где-то там, глубоко в душе, знаете это. Давай, Тертелл, подойди, я тебе кое-что покажу.
Зелейница обошла Хессируна и остановилась у его зада.
– Хессирун, наклони, пожалуйста, голову, – сказала она. – Эбед, по моему сигналу ты попытаешься его снять. А ты, Тертелл, смотри на хвост Хессируна.
– Но…
– Вопросы потом, – отрезала она. – Если они еще понадобятся.
– Хорошо, – неохотно уступил Тертелл.
– Эбед, быстро!
Нюхач схватил зубами сверкающую злотого вещицу, заскрипел копытами и потянул. Сначала ничего не происходило, но потом, внезапно, короткий хвост Хессируна начал сжиматься. Казалось, он плавно скользит вглубь тела. Через некоторое время он и вовсе исчез, а затем начал укорачиваться торс Хессируна. Расстояние между передними и задними ногами быстро уменьшалась. Тертелл выпучил глаза. Он почувствовал в копытах холод, шерсть у него на спине встала дыбом, и он испуганно застонал.
– Хватит! – крикнула Бмулкина.
Эбед отпустил золотую вещь, и Хессирун в мгновение ока вернулся к своим обычным размерам. Он помахал хвостом. Тертелл вспомнил, как дышать, протяжно ахнул и дрожащим голосом спросил:
– Хессирун? Ты хорошо себя чувствуешь?
Могучий козимандис повернул голову в его сторону и, уставившись подбитым глазом, усмехнулся:
– Неплохо, если не считать, что эта штука не хочет отпускать мой рог.
У Тертелла все еще стояла перед глазами картина сокращающегося Хессируна, и избавиться от нее он не мог. Он взглянул на Бмулкину и понял, что понятия не имеет, какой вопрос ему следует ей задать. У него пересохло в горле. Никакие слова не приходили на язык. Тертелл молчал. И Бмулкина всё же ответила:
– Как я уже говорила, вам нужна помощь Передатчиков. Именно благодаря им я узнала, что вы придете. Это благодаря им вы меня узнали, хотя мы видимся впервые в этой жизни. И только они могут передать дальше это нечто, что застряло в нашем мире на роге Хессируна.
За день до Вознесения Господня, седьмого мая 1902 года, Август Кипарис смотрел на море через крошечное окошко своей камеры, которое было всего лишь узкой щелью в толстой стене, погруженный в состояние внутреннего покоя – то, чего он никогда раньше не испытывал.
Он был седьмым сыном портовой шлюхи и уже в детстве узнал, что в этом мире может рассчитывать только на себя, потому что никто другой не позаботится о нем. Его мать и шесть старших братьев, которые ничем не делились и боролись друг с другом за каждую крошку хлеба, вбили это ему в голову пинками, криками и жестокими шутками, после которых от него долго воняло дерьмом, смешанным со спермой. Август не имел таланта к воровству и плохо работал с ножом, но он родился с искренним лицом идиота, которое вызывало настоящую жалость, и поэтому успешно практиковал попрошайничество. Время от времени ему тоже приходилось работать в порту, но делал он это очень неохотно, поскольку не любил, когда ему кто-то приказывал. Он был раздражительным и нервным, легко впадал в ярость. С параноидальной подозрительностью реагировал на любое предложение о помощи. Независимо от того, чем он занимался, мысли его находились в постоянном смятении. Они прыгали, как стая кричащих обезьян, мешали друг другу, отчего Август мог сосредоточиться на чем-то одном лишь на короткое мгновение. Он мало спал и часто переезжал с места на место. Все его имущество умещалось в карманах потертых брюк.
