Разат часто представляли себе, будто они стоят в Центре, под хрустальным куполом, на латунной Кривой Звезде, выложенной на белой мраморной мостовой в том месте, где пересекались геометрические оси города. Здесь посреди Арцибии некогда сходились все маршруты монорельсовых трасс. Прежде сюда приходили, чтобы остановиться на миг посреди этого мира и окунуться в многоголосый городской шум. Сотни и тысячи жителей Арцибии, энку-энку и энку-инза, сверкая панцирями, спешили во всех возможных направлениях. С головокружительной скоростью проносились вагончики монорельсовой дороги, отливавшие полированной медью и темными лакированными чешуйками. В волнующемся море городских массивов здания непрерывно меняли свое положение. Под свист сжатого воздуха и басистый грохот узлов в механическом чреве города, с пронзительным стоном гнущегося металла, строения опускались, сдвигались или поднимались в такт с перемещением гигантских энку-кромрахов, ползущих по городским подземельям. Из стороны в сторону покачивались угловатые силуэты механических носильщиков маршума, являвшихся всего лишь ходячими ёмкостями для этой животворной субстанции. А в небе медленно проплывали гнезда, вынутые из круглых ячеек. Они имели удлиненную цилиндрическую форму и переливались яркими красками. Крепко зажатые механизмом на конце мощного кронштейна, гнезда, не спеша, словно летающие аппараты легче воздуха, кружили на фоне неба, по которому…
Нет, этого Разат не могли себе вообразить. Они неоднократно посещали то место, где некогда находился Центр, и хорошо знали, как выглядят сейчас руины и провал, наполненный черной водой, из которого торчат сломанные рельсы и куски мраморных плит, покрытые жирной слизью. Эти печальные обломки прежней жизни подпитывали фантазию Разата, предоставляя основу для подобных образов. Но небо, голубое и нелепо высокое, и то, что по нему перемещалось – некий мощный, ослепительный источник света – Разат никогда не видели, а потому и не могли воссоздать только силой своего воображения. Они знали об этом только из рассказов, передаваемых из поколения в поколение, которые Разату ни о чем не говорили. Однако их сомнения и неуверенность все равно не имели никакого значения, потому что с тех пор, как появился Зараукард, прежняя Арцибия существовала уже только в мире грез и невероятных историй, которые никак нельзя было проверить.
Старейшие дали ему имя Зараукард, но никто не знает, что это за субъект, откуда он взялся и почему поглотил почти всю Арцибию. Его непостижимая, враждебная сущность воплощает чужую жизнь и медленное чужое движение, не имеющее ничего общего с городом, пожираемым им. Зараукард выглядит как поражающая своей необъятностью окружная стена, выстроенная из точно отлаженных механизмов, чья неявная, размытая и не до конца материальная полупрозрачность напоминает густой серый туман. Бесконечное медлительное пульсирование этой туманной механики пережевывает реальность Арцибии. Везде, где Зараукард примыкает к городу, застройка растворяется в серой мгле, теряет монолитную твердость и становится чем-то иным – чем-то съеденным, переваренным и поглощенным. Туманно-механическая сущность замкнула в почти идеальную окружность последние пять районов Арцибии и достигла таких высот, что все энку, еще остающиеся в живых, ощущают себя будто на дне гигантского колодца. Его мглистые полупрозрачные стены сходятся на большой высоте, образуя маленький круглый просвет, заполненный чуть более бледным, но по-прежнему непроницаемым серым туманом.
Однако то, что более всего впечатляет, завораживает и вызывает ноющую в костях тревогу, заключено внутри этой стены, в глубинах ее туманной полупрозрачности. Это мерцающие гипнотическим медно-золотистым сиянием бесформенные глыбы, которые величественно переплывают с места на место, разделяются на мелкие куски и сливаются обратно, поднимаются и опускаются. Они заливают Арцибию рыжеватым, ржавым светом, отчего все в этом городе кажется почти разрушенным, застывшим на грани окончательного распада.
