Им хотелось, чтобы этот чувственный момент длился как можно дольше и чтобы с ним приходило то незнакомое ощущение, которое Разат еще не умели назвать. В этом чувстве присутствовала какая-то приятная и удовлетворяющая тяжесть индивидуальности, без которой они уже не представляли себе дальнейшей жизни, и поддерживать ее можно было только таким образом. При этом Разат знали, что они не должны этого делать, потому что в рое не было места таким индивидуальным и неповторимым ощущениям. Там все должны делиться своим опытом, а потому все обезличены, сосредоточены на рое, его целях и потребностях. Всё остальное естественным образом замалчивается или отбрасывается как ненужное и даже вредное для Коллектива. Любой, кто попытается открыто выступить против этих правил, немедленно изгоняется из гнезда, что означает потерю доступа к маршуму и, как следствие, медленную, мучительную смерть. Благодаря своему статусу Разат имели больше свободы: им были дозволены самостоятельные прогулки по городу, визиты в чужие рои и даже немного непредсказуемое поведение, – все это должно было им помочь в подготовке к вступлению в ряды Ордена. Но если бы кто-нибудь обнаружил, что своими привилегиями Разат пользуются, чтобы сохранить что-то для себя лично, то к ним не было бы жалости, и они быстро стали бы кормом для немногих сохранившихся энку-кромрахов.
Разат понятия не имели, вынашивает ли кто-нибудь, кроме них, в себе такое же независимое, скрытое от других пространство опыта. Не пытается ли кто-нибудь, подобно им, обнаружить способ познания мира без посредничества эмоций остальных энку. После долгих размышлений Разат пришли к выводу, что это знание не имеет никакого смысла. Даже если есть другие энку, которые скрывают в себе подобные ощущения, то они никогда в этом не признаются. То, что делают Разат, важно только для них самих, а для остальных энку этого могло и вовсе не существовать, и в некотором смысле так оно и было. Поэтому опыт Разата не сказывался негативно на их обязанностях по отношению к собственному рою и остальным энку.
Разат чувствовали себя неотъемлемой частью сообщества. Они были роем, а рой был ими. Они верили в цели, определенные роем, потому что это были и их собственные цели, с самоотверженностью и энтузиазмом выполняли порученные задания, потому что это были и их задачи, но глубоко под панцирем, там, где росла каверна индивидуальности, которую питали «рыба», «косяк», «косяк рыб», Коллектив утрачивал свое влияние…
Огромная глыба золотистого сияния накренилась влево и начала трескаться, делиться на куски. Разат обвели взглядом ближайшую трещину и заметили, что по маленьким обтекаемым объектам, перемещающимся в едином движении и создающим иллюзию однородной глыбы, пробежала волна мерцающей дрожи. Трудно было отделаться от ощущения, что их что-то тревожит. Трещины мгновенно затянулись, а затем, буквально в одно мгновение, глыба золотистого сияния распалась и исчезла. Крохотные объекты, составлявшие ее, быстро разлетелись во все стороны.
Разат отступили, охваченные ужасом. Они никогда не сталкивались с подобным явлением. Они хотели убежать и спрятаться в семейном гнезде, но что-то не позволяло им отвести взгляд от стены туманных механизмов, внутри которой еще минуту назад плавала массивная глыба золотистого сияния. Разат чувствовали, что вот-вот увидят то, что заставило ее распасться. Что-то приближалось к ним, что-то приближалось к Арцибии.
Внезапно мощный сферический контур, темная и изборожденная форма, окутанная ослепительно красивой золотой аурой, сверкнула на поверхности Зараукарда. Она появилась и почти в тот же миг вновь погрузилась в глубину туманных механизмов. Но оставила кое-что здесь. Разат перевернулись на бок, свернулись в клубок и закрыли глаза. В их личном, независимом пространстве вспыхнула золотая мерцающая искра. Она наполнила их сиянием, какого они еще не видели. Они жадно смотрели на искру закрытыми глазами, и чем дольше вглядывались, тем сильнее убеждались, что открывшаяся им форма, на миг выглянувшая из туманно-механической бездны Зараукарда, и является изначальным источником свечения, который лишь отражается во всех этих переливающихся глыбах, – искаженным, ослабленным источником, сведенным до жалкого состояния, ржавого суррогата, долгие годы интенсивно излучаемого в Арцибии.
