Лимфома не уступала. Она проявляла поистине незаурядную смекалку в изобретении все новых и все более успешных способов истребления клеток в организме Зельды. Наконец болезнь зашла настолько далеко, что в животе девушки вспыхнула невыносимо жгучая боль, которая представлялась Зельде скользкой колючей лианой, вросшей в ее внутренние органы. Тогда врачи дали ей морфин, и случилось нечто странное. Нельзя сказать, что боль совершенно исчезла. Она все еще была с Зельдой, но отступила, ушла на безопасное расстояние, где продолжала орудовать, хотя и не так страшно, в отрыве от тела и довольно терпимо, словно мощная когтистая зверюга, бушующая в тесной бетонной камере за бронированными и звуконепроницаемыми дверьми. Вместе с болью отступил и мир, окружавший Зельду. Он отдалился. Сделал полшага назад. Все казалось чуть меньше и как будто в тумане. Все потеряло смысл. Все, кроме этой блестящей полупрозрачной штуки, присутствие которой стало еще более ощутимым.
С тех пор Зельда могла свободно смотреть на нее. Собственно, она посвящала этому каждую свободную минуту. Зельда быстро обнаружила, что может касаться этой штуки своими мыслями: например, сосредоточенным желанием играть с блестящими тумблерами и рычагами. Методом проб и ошибок Зельда научилась доставать штуку из тайника и в любой момент прятать, хотя особой необходимости в этом не было, потому что, как оказалось, вещь эту видела только Зельда.
Воодушевленная успехом, она усердно продолжала свои эксперименты, но со временем потеряла энтузиазм. Да, ей удалось подобрать подходящий способ мысленного воздействия, позволявший двигать всеми рычажками и ручками, однако, что бы она ни делала, эффект всегда был один – никакой видимой реакции. Несмотря на разочарование, Зельда и не думала сдаваться, и в итоге ее упорство было вознаграждено. Изучив окантовку квадратной полупрозрачной штуки, блестевшей, даже когда за окном не светило солнце, она наткнулась на небольшую заслонку, замаскированную в левом нижнем углу. Зельде пришлось немного напрячься, чтобы открыть ее. Но девочка знала, что это для нее очень важно, она желала этого больше всего на свете. Вот почему в итоге ей это удалось.
Приподняв заслонку, Зельда обнаружила под ней скрытый выключатель. Немного подумав, она направила на него свои мысли. Он не сопротивлялся.
Блестящая полупрозрачная вещь треснула пополам и распахнулась. Она превратилась в квадратное окошко, через которое виднелась продолговатая пустая комната. В конце комнаты находилось высокое окно, открытое в густой лес или очень старый заросший сад – такой поразительно настоящий и столь явственно ощутимый, что по сравнению с ним ничто, абсолютно ничто из того, что Зельда успела увидеть за свою короткую жизнь, не было ни правдивым, ни по-настоящему реальным.
Мама читала.
Зельда то и дело погружалась в дремоту, но всякий раз просыпаясь и прислушиваясь к рассказу об Алисе, она все больше убеждалась, что это не очень хорошая книга. В ней была одна чушь. Какое-то море слез, какие-то дурацкие гонки, какой-то Додо, какой-то Билл. Все было лишено смысла. И еще этот огромный щенок… Серьезно? Это кого-то способно взволновать? Кому захочется тратить время на подобную ерунду? Это постоянное то уменьшение, то увеличение. Невыносимый, бесконечный сон. Куда ни посмотришь, ничего интересного, что могло бы втянуть в историю.
И вдруг раздосадованная Зельда услышала то, что ее заинтересовало. Она напрягла слух. Алиса шагнула в большой лес, где на огромной шляпке гриба сидела большая гусеница и спокойно курила длинный кальян. Зельда слушала читающую маму, и ее воображение рисовало тот самый густой лес, что стоит за высоким окном в глубине продолговатой комнаты, расположенной внутри полупрозрачной блестящей штуки. Теперь Зельда слушала очень внимательно.
Душный жар наполнил легкие Зельды. Гусеница была ей откуда-то знакома. Да, да, Зельда не могла ее знать, это ведь персонаж из книги, и все же она знала, и знала хорошо. Она помнила это сонно-тягучее звучание слов, когда Гусеница спрашивала: «Ты кто такая?». Она также помнила, что тогда ее ответ Гусенице просветлял голову, приводил в порядок мысли, объяснял сам себя, помогал понять, чем она была, чем стала и чем станет. И было еще кое-что. Было что-то раньше.
